Корниловец

— Увы! — развёл Кирилл руками, внутренне корчась от срама. Позор какой… Позорище… Но, если честно, повторись вчерашний вечер, отказал бы он Даше? То-то и оно…
— Да ладно… Меня больше генерал беспокоит, — признался Алексей. — Михаил Васильевич отправился в Мариинку, и…
— Нельзя ему туда! — прервал его Авинов. — Садитесь, Алексей Генрихович. Попробуем перехватить «дедушку»! Сколько сейчас?
  
— На моих — без пяти двенадцать.
— А, ч-чёрт…
«Руссо-Балт» взвыл мотором и покатил к Исаакиевской площади. Когда глазам Кирилла предстал Мариинский дворец, здание как раз окружали солдаты-кексгольмцы и матросы Гвардейского экипажа. Коптя двигателем, подъехал броневик «Олег». Братишки с комиссаром вошли внутрь и стали вдоль главной лестницы. Пост приняли.
Грузовик чихнул мотором и сдох — кончилось горючее.
— Ах, ты… Приехали!
— А я кого-то вижу… — сказал Алексей, выглядывая из кабины, и позвал: — Наталья! Я здесь!
Молодая женщина в форме сестры милосердия — сером платье и серой косынке, проезжавшая мимо в пролётке, привстала с сиденья, радостно маша рукой. Извозчик остановился.
— Наталья Павловна, — представил её Шапрон дю Ларрэ, — вторая половинка инженера Щетинина, нашего друга и соратника.
— За половинку — получишь! — пригрозила Наталья Павловна, улыбаясь слегка натянуто. — А где же Михаил Васильевич? Ох, да вот же он! Остановите его, мальчики!
В эту самую минуту маленький сухонький Алексеев, незаметно вынырнувший из-за угла, со стороны Мойки, сердито потребовал у солдат пропустить его. Кексгольмцы, мешая былую робость с новоприобретённой наглостью, отвечали: «Не велено!»
Генерал-адъютант разозлился и потребовал начальника караула.
— Я ваш бывший главнокомандующий генерал Алексеев! — заявил он. — Немедленно пропустите меня в здание Предпарламента!
— Ваше превосходительство, — отвечал ему начкар. — По постановлению Военно-революционного комитета Временный Совет Российской республики распущен. Так что никак не можем вас пропустить.
— Безобразие! — пробрюзжал Алексеев и с достоинством удалился.
Шапрон дю Ларрэ и Авинов тут же перехватили его и повели к пролётке.
— Михаил Васильевич, — серьёзно сказал Кирилл, — возвращаться на Галерную вам никак нельзя.
— Да, да! — волнуясь, подтвердила Наталья Павловна. — Давайте-ка к нам, на Манежную!
— Я с вами, — решил Авинов и сел в пролётку третьим.
Тяжко воздыхая, генерал подчинился, а его адъютант, наскоро распрощавшись со всеми, отправился по делам пешком — деятельность «Белого креста» и «Алексеевской организации» в Петрограде свёртывалась.
Лошадь зацокала копытами, пересекая Исаакиевскую площадь.
— Но-о, мёртвая! — прикрикнул извозчик сиплым, испитым голосом. Лошадь потрусила чуть быстрей — и снова вернулась к прежнему ритму.
— У мужа есть хороший приятель, — убеждала генерала Наталья Павловна, быстро и негромко проговаривая слова, — тоже инженер, только путеец, Шуберский его фамилия. Он обещал достать два билета в купе первого класса — поезд на Ростов отходит вечером, и возможно, что он будет последний… [42]
Пролётка въехала под арку на Дворцовую площадь, и тут извозчика остановил матросский патруль.
— Ваши документы, — потребовал щекастый боцман с дудкой на груди.
Алексеев молча протянул удостоверение члена Временного Совета республики с правительственными печатями.
— Э-э, гляди, — нахмурился молодой матрос, постоянно шмыгавший носом, — печати-то от «временных»! Задержим старика?
Кирилл напрягся, незаметно нащупывая «парабеллум», но тут заговорил боцман, пошевеливая прокуренными усами:
— Ну и чаво? А у нас с тобой какие печати? Не такие же, что ли? Других нет! Проезжай!
Едва Авинов перевёл дух, как по их души явился уже солдатский патруль.
— Оружие есть? — спросил, окая, унтер в папахе.
— Какое оружие?! — закричала Наталья Павловна. — Не видите, на операцию едем!
Солдаты не стали связываться с разгневанной «сестричкой» — отпустили экипаж. Проводив генерала до квартиры Щетининых, Авинов бегом вернулся обратно и плюхнулся в пролётку.
— На Фурштатскую! — обронил он и отдышался.
Военно-революционный комитет поручил брать Зимний товарищу Антонову-Овсеенко. В Смольном всё рассчитали, расчислили по минутам, однако большевистские стратеги не учли главного — мятеж развивается по собственному сценарию, и никаким Лениным с Овсеенками не удержать руку на пульсе. Улица сама решит, где, когда, чем и как.
Мост через Неву, что у Дворцовой набережной, юнкера перегородили одиночными постами, пропуская трамваи до шести вечера. Проезжая мимо высокой решётки, отгораживавшей сквер Зимнего, трамваи сворачивали направо, на Адмиралтейский проспект, и в обход попадали на свои маршруты.
Около шести часов на Дворцовой площади зажглись все фонари. Квадраты света падали на брусчатку и из окон второго этажа, где в семнадцати огромных залах устроили казармы для юнкеров. Этажом ниже разместились казаки и ударницы женского «батальона смерти». Временное правительство занимало десятка три помещений на втором этаже западного крыла вдоль сквера и северо-западный угол с окнами на Неву. Там бывший комиссар, кадет Кишкин, назначенный «уполномоченным по водворению порядка в столице и защите Петрограда от всяких анархических преступлений», с тоскою ожидал развязки. Его то и дело дёргали юнкера для участия в стихийных митингах на тему «Куды бечь?», и он говорил — с подъёмом, мужественно и спокойно о том, что правительство решило не покидать дворца, оставаясь на посту до последнего. Бывало, что пылкий юнец выражал готовность с радостью умереть за правительство, но явный холод остальных юнкеров сдерживал порыв…
По ленинскому плану, ровно в двадцать минут седьмого с крепости и с кораблей должны были обстрелять Зимний дворец и Главный штаб. Не вышло.
Обстрел перенесли на семь часов десять минут вечера. Не получилось.
Антонов-Овсеенко носился на мотоцикле «Дукс» вокруг Зимнего, пытаясь отыскать войска, посланные на штурм.
Уже стемнело, а пушечного грома так и не слыхать. То тут, то там всплески выстрелов, заполошное таканье пулемётов. На Миллионной беспорядочная толпа матросов, солдат, красногвардейцев то наплывает к воротам дворца, то отхлынивает, прижимаясь к стенам, когда юнкера открывают огонь. Никто не хотел умирать за рабочее дело…
Кирилл вышел на Дворцовую площадь ближе к девяти вечера. Шагал он сторожко, прикрывая собой Дашу.
На площади, между высокими рядами сложенных в кубы дров, стояли козлы винтовок с разгуливавшими перед ними часовыми, а слева и справа торчали холодные чёрные дула трёхдюймовых скорострелок.
Солдаты революции потихоньку разошлись, а ближе к ночи на Дворцовую площадь начали сбредаться вооружённые рабочие и матросы. У Кирилла на глазах юнкера стали возводить баррикады из дров и укреплять пулемётные гнёзда. Началась перебранка — пролетарии матом крыли «барчуков», а «барчуки» давали в воздух очереди для острастки.
— Ой! — пригнулась Даша и выдохнула: — Здорово!
— Внимание! — крикнул кто-то из юнкеров. — Если я выстрелю, открыть по ним огонь. Без моего сигнала — боже сохрани стрелять!
Кирилл откинул крышку часов и попытался рассмотреть в неверном свете фонарей, сколько натикало времени. Девять часов сорок минут.
— Сейчас, — сказал Авинов, пряча часы.
— Что — сейчас?
— Стрелять начнут.
Тут же, словно дослушав его, пальнула полуденная пушка в Петропавловке. Минут через пять ударило носовое орудие с «Авроры».
— Ух ты! — сказала Полынова впечатлённо. — Ой, смотри! Сдаются!
  
Дворец покидали казаки 14-го Донского полка. Сухопарая фигура, то ли прапорщик, то ли портупей-юнкер, [43]громко сказал:
— Бог вам судья, подхорунжий. Идите. Но оставьте пулемёты, а то мы с голыми руками.
— Берите, — мрачно ответил казак. — Помогай вам Бог, нас простите.