Корниловец

И Авинов тут же столкнулся с хмурым солдатом в распахнутой шинели, с кудлатой бородкой. Корниловец его сразу узнал, того самого окопника, что приставал к Даше на Дворцовой площади, и уступил дорогу, не желая затевать ссору, однако солдат тоже был памятлив.
— Ага! — вскричал он, напуская винно-водочных паров. — Попался, шкура! Братцы! Хватай контру! Это он Ваську подстрелил на площади!
  
Крепкие руки тут же ухватили Авинова. Кексгольмец ощерился довольно, замахнулся…
Ногой Кирилл угодил солдату в пах и, пользуясь поддержкой схвативших его, выбросил обе ноги, ударяя кексгольмца в голову. Скрюченная фигура отлетела под ноги солдат и матросов, обступивших место драки, а те двое, что держали Авинова, подрастерялись и ослабили хватку. Кирилл мигом вырвался, отпрянул к стене и выхватил «маузер». Сердце выпрыгивало из груди.
— Стоять! — крикнул он.
— Что пгоисходит? — раздался недовольный голос, и толпа тут же раздалась, освобождая проход. В круг вышел Ульянов, за его спиной подпрыгивала Даша.
— Ничего особенного, товарищ Ленин, — криво усмехнулся Авинов. — Пьяный солдат, не достойный вершить святое дело революции, напал — и получил сдачи.
Кексгольмец поднялся на все четыре конечности и с трудом выпрямился. Утирая красную юшку, сочившуюся из носа и с разбитых губ, он промычал:
— Да контра это! Он Ваську чуть до смерти не уделал!
— Вот и жаль, что не до смерти! — яростно выразилась Даша, вырываясь вперёд и сжимая кулачки. — Они, Владимир Ильич, напали на меня втроём! А этот Захаров — первый! Если бы не товарищ Авинов…
— Спасибо вам, товарищ Авинов! — сказал Ленин, забавно картавя, и протянул руку Кириллу. Тот, деревенея, пожал её, вялую и влажную. Ульянов же заулыбался, приняв его брезгливость за робость провинциала, узревшего икону революции во плоти.
— А вы, товарищ Захаров, — строго сказал Владимир Ильич, обращаясь к избитому солдату, — проспитесь хорошенько! Революцию, батенька, делают на трезвую голову!
Ласково покивав Авинову, Ленин удалился. Кексгольмец и вовсе сник, юркнул в толпу и пропал, как растворился. А Даша просто цвела и сияла.
— О, Кирилл! — выдохнула она, глядя поверх голов на дверь, из которой доносился голос Ильича, недовольный «реакционером Мартовым, чёгтовым соглашателем».
— Пошли отсюда! — позвал её Авинов. Хватит с него логова врага… Уже весь вражьим духом пропитался, наверное!
«Возлюбленная пара» покинула Смольный и заняла места в кабине «Руссо-Балта».
— Поехали ко мне? — предложил Кирилл, не очень-то надеясь на согласие девушки, но Полынова утвердительно кивнула:
— Поехали!
Улицы ночного Петрограда точно вымерли. Трамваи ушли в парк. Половина синематографов пустовала или была закрыта. Пропали извозчики, не было видно автомобилей. Не светили уличные фонари.
Чудилось Кириллу, что город брошен, что свершился Исход, и ныне только тьма занимала Петроград. Но нет — на углах и перекрёстках больших улиц дежурили по двое, по трое красногвардейцев, рассевшись у костров. Каменный век.
— Как странно… — проговорила Даша, следя за громадными тенями, шатавшимися по стенам.
— Странно что? — рассеянно осведомился Авинов, выворачивая к Фурштатской.
— Ещё в сентябре я не знала, что ты вообще существуешь, а сейчас…
— А сейчас? — пробормотал Кирилл, задерживая дыхание.
— А сейчас ты мне самый родной человек… Моя мать сбежала в Париж с каким-то купчиной, отец пропивает поместье… Я с ними давно уж порвала, а тебя я люблю.
— И я тебя, — тихо сказал Авинов, боясь даже повышать голос, лишь бы не спугнуть нечаянную Дашину доверчивость. Именно сейчас, в данную минуту, «товарища Полынову» можно было смертельно обидеть, оттолкнуть и надолго, быть может навсегда, погасить тот огонёчек нежной привязанности, что затеплился в душе девушки. Кирилла резануло жалостью.
Бедный брошенный ребёнок, — подумал он, с мягкой улыбкой глядя на пляшущие овалы света, отброшенного фарами, а видя любимое и милое лицо. Дарью не назовёшь даже красавицей в обычном смысле этого слова, она скорее просто хорошенькая. Очень хорошенькая. И очень хорошая.
Эти слова Авинов произнёс вслух, и Даша придвинулась к нему, прижалась плечом, склонила голову. Прядь девичьих волос щекотала Кириллу щёку, но корниловец лишь блаженно улыбался, проживая самые драгоценные секунды жизни.
— Ты будешь завтра в Смольном? — спросила «товарищ Полынова».
— Не знаю… А надо?
— Строго обязательно! На два часа назначено заседание Петросовета. Очень важное! Очень-преочень!
— Буду, — пообещал Авинов и поцеловал Дашу, куда смог дотянуться — в носик.
Оба до того устали, что их даже прелюбодействовать не потянуло. Привыкший спать на диване, на этот раз Кирилл постелил в спальне. Эта ночь казалась Авинову первой брачной — рядом с ним лежала его женщина. Шумная, бестолковая свадьба позади, а завтра начнётся новая, неведомая дотоле жизнь — совместная.
Кирилл с Дашей обнялись и уснули. Их ничто не тревожило, с улицы не доносилось ни звука, но не всему Петрограду давали спать — маховик революции раскручивался, не переставая, вовлекая в орбиту своего кружения всё новых и новых соучастников, новые и новые жертвы.
В два часа ночи солдаты заняли Николаевский вокзал. Измайловцы с Балтийского вокзала послали малый отряд на Варшавский. Финляндский вокзал захватили красногвардейцы Выборгского района. Кексгольмцы разместились на Главном почтамте.
«Авроре» приказали подойти к Николаевскому мосту. Нева в том месте была мелка, но в половине четвёртого утра крейсер приблизился к разводной части Николаевского, бесцеремонно расталкивая барки сырых дров. Корабельные прожектора осветили часовню на мосту, два узеньких пролёта проезжей части и юнкеров, жавшихся к перилам. Когда от «Авроры» отчалила шлюпка с судовыми механиками, юнкера бежали. Мост свели и поручили охранять Красной гвардии Васильевского острова.
В пятом часу закончилось заседание ЦК большевистской партии. Наговорившиеся участники доплелись до комнаты номер четырнадцать, где и заснули вповалку — кто на стульях, кто на голом полу.
В шесть часов утра сорок матросов заняли Госбанк на Садовой. Солдаты Кексгольмского полка без боя захватили Центральную телефонную станцию. Быстро проскочив подворотню, огибая стоявший там броневик, кексгольмцы оказались во дворе станции. Юнкера выбежали туда же. Командир Захаров скомандовал им: «Вынь патроны! На плечо!» — и юнкера механически повиновались…
Проснулся Авинов, как всегда, один. Рядом, на подушке, лежала записка, приглашавшая его на свидание в Зимний.
— Строго обязательно! — улыбнулся Кирилл, жмурясь как кот, допущенный к сметане.
С утра он занялся неотложными делами. В последний раз воспользовался ленинским мандатом — явился с текинцами на Сестрорецкий оружейный завод и расписался в получении десяти тысяч новеньких винтовок, которые отказались выдавать посланцам атамана Каледина. В условиях общей питерской неразберихи такая «реквизиция» ещё была возможна, но уже к ноябрю большевики перекроют все входы и выходы — не подберёшься и не выберешься…
Текинцы повезли оружие на Дон, а Кирилл бросился разыскивать генерала Алексеева — оставаться в Петрограде становилось делом опасным.
Проезжая по Морской, Авинов встретил закрытый «Рено» с американским флажком. Следом ехал «Пирс-эрроу» с открытым верхом, в котором сидел Керенский.
Многие офицеры на тротуарах узнавали незадачливого «диктатора» и отдавали ему честь. Тот меланхолически прикладывал два пальца к козырьку своей матерчатой фуражки.
  
…Машины повернут на Вознесенский проспект, потом на Забалканский. Там машина Керенского обгонит «Рено», одолженное американским атташе, и на полной скорости рванёт к Гатчине… Министр-председатель драпал.
На Галерной Авинова встретил Шапрон дю Ларрэ. Ротмистр был встревожен.
— Здравия желаю, — сказал он мимоходом и поинтересовался: — Не удалось?