Таких не берут в космонавты. Часть 2 (СИ)
Мне почудилось, что у Алексея на пару секунд остановилось сердце.
Но Черепанов всё же кивнул и выдавил из себя:
— Спасибо.
* * *Надя-маленькая опоздала на историю. Она вошла в класс, когда мы уже завершили ритуал приветствия учителя. Историчку Надино опоздание удивило — она озадаченно хмыкнула и велела, чтобы Степанова заняла «своё место». Староста десятого «Б» кивнула, прошла к парте. По пути она отыскала взглядом моё лицо, а затем и лицо Черепанова. Тревога во взгляде Нади-маленькой будто бы предвещала начало Третьей мировой войны. Степанова посмотрела мне в глаза — кивнула. Она уселась за свою парту и повернулась лицом к учительнице, не оставила мне и Алексею возможности для расспросов.
Ближе к середине урока я получил от неё записку. Там были написаны три слова: «Она это сделала».
Сидевший слева от меня Алексей при виде этих слов вздрогнул.
* * *Сразу же после звонка Степанова метнулась к нашей парте.
Черепанов и Иришка встретили её с нетерпением, будто она несла им газету с результатами розыгрыша лотереи.
— Ну, что там? — спросила Иришка.
Черепанов запрокинул голову, взглянул на лицо старосты десятого «Б».
Надя-маленькая покачала головой и ответила:
— Всё плохо. Она показала письмо девчонкам. Как и сказал Вася.
Лукина ухмыльнулась.
Степанова с сочувствием во взгляде посмотрела на Черепанова.
— Девочки из десятого «А» на первом уроке по очереди читали наше письмо, — сообщила она. — Света им соврала, что это ты, Лёша, его написал. А потом письмо у них отобрал Максим Григорьевич.
Я заметил, как Черепанов вцепился руками в край столешницы: он будто бы испугался, что сейчас начнётся землетрясение.
Лёша повернулся ко мне и спросил:
— Что теперь… будет?
— Ты всё ещё хочешь пригласить Клубничкину в кафе? — сказал я.
Черепанов мотнул головой.
— Нет… наверное.
Я вздохнул и заявил:
— Это уже хорошо. Замечательный результат. Поздравляю всех нас.
Иришка хмыкнула. Надя-маленькая печально покачала головой.
— Письмо… у нашего литератора, — едва слышно напомнил Алексей.
Он нервно закусил губу.
Я фыркнул.
Сказал:
— И что с того? Так даже лучше. Кролик… Максим Григорьевич уж точно не распустит о тебе никаких слухов. К тому же, предысторию письма он не знает. Поэтому твоя фамилия у него в мыслях точно не возникнет. Иришкин почерк он узнал…
Лукина махнула рукой и с преувеличенным безразличием заявила:
— Да и пусть!.. Что тут такого?
Она повела плечами.
Я похлопал Черепанова по плечу.
Сказал:
— Всё закончилось, Лёша. Выдохни.
Черепанов через силу улыбнулся.
Выдох у него получился прерывистым, нервным.
— Следующим уроком у нас литература, — сообщил я. — Это просто прекрасно. Вот там мы и проясним ситуацию для широкой общественности.
* * *Урок литературы начался с привычной процедуры.
Максим Григорьевич обвёл глазами класс, блеснул зубами и звонким мальчишеским голосом произнёс:
— Здравствуйте, товарищи будущие выпускники!
— Здравствуйте, Максим Григорьевич.
— Присаживайтесь, — разрешил учитель литературы.
Он потёр ладонь о ладонь, взглянул за окно. Снова улыбнулся, поправил очки. Заметил мою поднятую вверх руку.
— Что случилось, Пиняев? — спросил учитель. — Уже готов отвечать? Похвально. Но я ещё ни о чём не спросил.
Кролик блеснул резцами — класс будто бы с неохотой ответил на его шутку тихими смешками.
Я снова помахал рукой.
— Слушаю тебя, Пиняев, — сказал Максим Григорьевич. — Что у тебя стряслось?
Я поднялся с лавки и заявил:
— Максим Григорьевич, мне сообщили, что у вас сейчас находится моё письмо.
— Твоё письмо? — переспросил учитель.
Он озадаченно нахмурился.
Но тут же улыбнулся и сказал:
— Ах, письмо!
Максим Григорьевич сунул руку в карман пиджака и достал оттуда сложенный вчетверо тетрадный лист.
Показал его мне и поинтересовался:
— Вот это?
Я дёрнул плечами и ответил.
— Не вижу с такого расстояния. Моё письмо начинается со слов «дорогая Светочка».
Сидевшие за партами школьники с удивлением взглянули в мою сторону.
Кролик хмыкнул. Чуть склонил на бок голову. Его глаза за толстыми линзами очков весело блеснули.
— Действительно, — сказал Максим Григорьевич. — Так и начинается. «Дорогая Светочка». Пиняев, ты позволишь мне уточнить, о какой Светочке идёт речь? Вижу, что не только меня волнует этот вопрос.
Он указал рукой на моих одноклассников.
— Разумеется, Максим Григорьевич, — ответил я. — Это письмо сегодня по моей просьбе передали Светлане Клубничкиной из десятого «А» класса. Лёша Черепанов передал. Как настоящий и верный товарищ.
Ученики десятого «Б» возбуждённо зашептались.
Учитель поднял письмо на уровень лица и заявил:
— Но ведь написано оно не тобой, Пиняев. Этот почерк я узнал. Вижу его не первый год.
— Максим Григорьевич, это я написала, — с места сообщила Иришка.
— Это написала моя сестра по моей просьбе, — уточнил я. — Почерк у неё получше моего. Да и пишет она быстрее.
Максим Григорьевич хмыкнул.
— Лучше твоего, — сказал он. — С этим я согласен. Я намеревался переговорить с Ириной после урока…
Учитель посмотрел мне в глаза.
— Твоё письмо, Пиняев, едва не сорвало урок у десятого «А» класса.
Он потряс письмом, будто бы угрожающе.
— Это неправда, Максим Григорьевич, — сказал я. — Письмо не сорвало бы урок. Ведь оно же просто письмо. Мы написали его вне школы. Адресату вручили на перемене. Никакого нарушения школьной дисциплины с нашей стороны не случилось.
Я развёл руками.
Кролик вновь показал зубы и заявил:
— Формально ты прав, Пиняев. Формально…
Он взглянул на лист бумаги в своей руке и заявил:
— Признаюсь, Пиняев, не ожидал от тебя такого воровства. Уверен, что Александр Сергеевич Пушкин твой поступок бы не одобрил. Он вызвал бы тебя на дуэль. Сейчас бы ты уже стоял не здесь, а около барьера…
— Из-за Клубничкиной? — спросила Надя-большая (комсорг класса).
Максим Григорьевич прервал свою речь, удивлённо вскинул брови и переспросил:
— Что?
Тут же сказал:
— Нет. Причём здесь Клубничкина?
Он пожал плечами и добавил:
— Хотя, Александр Сергеевич любил стреляться из-за женщин. Было у него такое увлечение.
Максим Григорьевич взглянул на меня.
— Пиняев, ты бы пошёл на дуэль с Пушкиным? — спросил он. — На пистолетах. С двадцать шагов…
— Не пошёл бы, Максим Григорьевич.
— Почему?
— Не вижу достойного повода.
— Серьёзно? — удивился учитель литературы. — А чем не повод вот это?
Он показал сперва мне, а потом и всему классу письмо.
Мне показалось, что ещё ни разу в моём присутствии ученики десятого «Б» класса не слушали учителя литературы с таким интересом.
— Презабавнейшее сочинение, — сказал Максим Григорьевич. — У меня руки чесались озвучить его коллегам в учительской. Но я не поддался соблазну. Решил, что сперва получу разрешение на публичное чтение у его автора. Точнее, у соавтора.
Учитель блеснул зубами.
— Раз уж ты, Пиняев, сам упомянул о письме, поэтому спрошу разрешение у тебя сейчас.
Максим Григорьевич взглянул сперва на Иришку, а затем на меня.
Я пожал плечами.
Сказал:
— Читайте на здоровье. Кому хотите. Нам не жалко. Только уточните, что это письмо написал я.
— Обязательно уточню, Пиняев. Не сомневайся. Страна должна знать своих героев.
Кролик улыбнулся.
У меня за спиной прозвучали смешки.
— А что в этом письме, Максим Григорьевич? — спросила Надя Веретенникова. — Нам тоже интересно!
Учитель тряхнул письмом и поинтересовался:
— Пиняев, не возражаешь, если я порадую твоим творчеством товарищей будущих выпускников?
Я развёл руками.