Шепот о тебе (ЛП)

В тот момент, когда она поняла, что это я держу ее, она резко вырвалась. Это резануло. Я заслужил такое, но укол все равно ощутил.
Беспокойство быстро вытеснило боль. Я десять лет учился тому, чтобы уметь окинуть взглядом обстановку и в одно мгновение все проанализировать. Лицо Рен было таким бледным, что почти прозрачным, руки дрожали, когда она обхватила себя, а дыхание было слишком быстрым.
  
— Что случилось, Сверчок?
— Не называй меня так, — резко ответила она.
Может, это была злость, но хоть что-то. Не холодное безразличие прошлой ночи и не тревожная паника, что была секунду назад. Я выберу злость вместо этих двух состояний в любой день.
Я всмотрелся в лицо, которое знал наизусть. Я узнал бы Рен где угодно, даже с более округлившимися щеками и посветлевшими волосами. Она могла бы выглядеть совсем иначе, и все равно моя душа нашла бы ее среди толпы.
— Скажи, что произошло, — это не был вопрос, но я сказал как можно мягче, хотя жгучая потребность узнать, что вызвало в ней такой страх, разрывала меня.
— Не важно.
Рен развернулась, но я схватил ее за запястье. Касание было мягким, но это не имело значения — тепло ее кожи прожгло меня насквозь, смешавшись в дикое сочетание желания и боли.
Она выдернула руку.
— Можешь перестать играть в благородного рыцаря. Это же я. Не надо притворяться, что тебе не все равно.
Я сжал челюсти.
— Я не играю. — Мысль о том, что я хороший человек, давно выветрилась. Слишком много крови на моих руках. — То, что я ушел, не значит, что перестал заботиться.
Рен будто ударило по лицу. А через секунду маска вернулась.
— Ну, еще как смог бы меня в этом убедить.
Она пошла по улице так, словно за ней гналась вся нечисть ада.
Но выражение ее лица все еще горело в памяти. Клеймо предательства.
Я направился к участку. Рен могла ненавидеть меня, но я все равно должен был узнать, что ее так напугало.
Я толкнул дверь и вошел в какофонию звуков. Пара офицеров разговаривала на повышенных тонах. Я скользнул взглядом по лицам, выискивая знакомое, того, кто мог бы что-то сказать.
— Холт.
Я обернулся на голос Нэша, заметив, что на его лице нет привычной легкой насмешки.
— Разве ты не должен быть на поисково-спасательных?
Челюсть Нэша напряглась.
— Мы с Ло вернулись. Вызов в городе.
— Что за вызов? — Должно быть, что-то серьезное, раз они бросили группу, оставив ее без двух человек.
Он кивнул в сторону, и мы пошли по коридору.
— Взлом у Дейла Клеммонса. Их дочь-подросток была дома одна.
Я застыл.
— Она в порядке?
— К счастью, да. Взломщик скрылся в лесу. Организуем поиски.
Я с трудом сглотнул подступившую тошноту.
— Рен приняла вызов?
В глазах Нэша мелькнуло.
— Да.
Я выругался вполголоса.
Нэш толкнул меня кулаком в плечо.
— Рен справится. Она давно в этом деле. Это не первый раз, когда ей приходится реагировать на такой вызов. И не последний. Это часть того, что делает ее уникальной на этой должности. Она понимает то, что большинству недоступно.
Пламя внутри меня разгорелось сильнее, сжигая все на своем пути.
— Ей не должно быть знакомо это понимание.
— Не должно, — согласился он. — Но оно есть. Такова жизнь. Она жестокая и редко справедливая.
Я снова глянул на двери, будто мог высмотреть, куда пошла Рен. Желание броситься за ней и хоть немного облегчить ее боль было почти невыносимым. Но это было бы последнее, чего она хотела.
— Это была не твоя вина, Холт.
Я резко обернулся к нему.
— Не была, — повторил он. — Это были два больных подростка, у которых не должно было быть оружия.
Я задышал тяжелее.
— Я. Опоздал.
— А я задержал тебя. Думаешь, я хотел, чтобы Рен подстрелили? Чтобы она едва не умерла?
Я резко мотнул головой.
— Это я дал ей обещание. Я. Если бы я был там...
— То они подстрелили бы и тебя.
— Я мог ее защитить.
Нэш приподнял брови.
— У тебя в восемнадцать лет была скрытая лицензия на оружие, о которой я не знал?
Я резко закрыл рот.
— Вот именно. — Он покачал головой. — Ты спас ей жизнь, Холт. Ты вернул ей дыхание. Ты был рядом, пока не приехали медики.
— Хватит, — рявкнул я.
Картинки обрушились на меня. Кожа — такая бледная, холодеющая. Жизнь, ускользающая сквозь пальцы.
Нэш смотрел прямо в меня.
— Тебе нужно отпустить это. Иначе оно тебя убьет. Ты и так десять лет пытаешься убить себя. Пойми уже: смерть тебя не хочет. Может, это твой шанс что-то исправить — здесь и сейчас.
— Ты не понимаешь, о чем говоришь.
Но он понимал. Мы с Нэшем были почти ровесники — мама называла нас ирландскими близнецами. Мы всегда были вместе. Он знал меня слишком хорошо.
И сейчас он смотрел на меня именно так.
— Думаешь, я тебя не вижу? Сначала армия, одна горячая точка за другой. Потом, когда это утихло, ты ушел в частный сектор, чтобы самому выбирать самые опасные задания. Готов поспорить, на этих миссиях ты всегда брал на себя самое рискованное.
— Это называется быть лидером.
— Нет. Это называется безрассудством. — В глазах Нэша вспыхнула злость. — Ты хоть раз подумал, что будет с нами, если мы тебя потеряем?
Я вздрогнул от его слов.
— Вот именно. Пора взрослеть, Холт. Брать себе то, что твое, и отпускать то, что нет.
— Прости. — Больше мне нечего было сказать. Я раз за разом подводил семью. Все, что мог сейчас, — быть здесь и поступать иначе.
Чуть-чуть злости в его взгляде сменилось.
— Тебе нужно с этим разобраться. Перестань убегать.
— Я здесь, разве нет?
— Есть больше одного способа бежать.
Черт, как же я это знал.
Лицо Рен вспыхнуло в памяти — тот самый отпечаток паники. Я видел, как дрожат ее руки, будто она все ее стоит прямо передо мной.
Я думал, что если уйду, она сможет залечить раны. Что будет в безопасности.
А на самом деле я просто не хотел смотреть в глаза тому, что сделал с ней. Не хотел видеть в ее взгляде то предательство, которое появилось, когда она наконец осознала правду — я не был рядом в тот момент, когда она нуждалась во мне больше всего.
Но пришло время встретиться с этим лицом к лицу. Нужно позволить себе захлебнуться в этой боли, а не прятаться от нее, берясь за задание одно за другим.
Потому что Рен до сих пор живет с этой болью. Каждый. Чертов. День.

  
10
 
Рен
Эхо шагов по линолеуму перекрыло тихий гул станции. Я перевела взгляд на экран компьютера, пытаясь уловить отражение. Мужчина или женщина? Какого роста? Какой комплекции?
В сущности, не так уж важно, кто это — лишь бы не широкоплечая фигура Холта. В голове все еще звенели его слова: «То, что я ушел, не значит, что перестал заботиться».
Этот фантомный хрип его голоса вызывал во мне глухую злость. Вернулся он, значит? Ладно. Захотел снова показываться в городе? Я переживу. Но он не имеет права говорить, что ему не все равно.
Те, кому не все равно, не исчезают в тот момент, когда ты достаточно окрепла, чтобы выписаться из реабилитации и вернуться домой. Я снова и снова прокручивала в голове те месяцы между стрельбой и побегом Холта. Теперь, оглядываясь назад, я ясно видела, что в нем что-то изменилось. Но тогда мне было слишком больно — и телом, и душой, чтобы это заметить.
Его безжизненный голос должен был стать для меня первым сигналом. Он держал меня за руку, целовал в висок, но губы к моим так и не прикасались. Он яростно отгонял репортеров и праздных зевак, но никогда не оставался со мной наедине.
  
Теперь это казалось унизительным — насколько очевидно было, что он не хотел иметь со мной ничего общего. И все же я была потрясена, когда прочитала то чертово письмо.
— Рен.