Корнет (СИ)
— Да голова что-то плохо соображает. То ли от того удара татарского, то ли от попойки вчерашней еще не отошла! — «отмазался» Плещеев.
— Вот! А я и говорю — меру-то знать надо! — вздел к крыше конюшни кривоватый палец Некрас.
— Ну, ты это брось! — отмахнулся от морализаторства Юрий, — Можно подумать, что сам в молодости трезвенником был!
Денщик смутился:
— Это — правда! И я был тем же грешен. Вы уж простите меня, батюшка. Старею да глупею!
Плещеев хмыкнул:
— Был он грешен! А сейчас — что же, праведником заделался? А ту же кухарку, Дуньку, кто по углам прижимает?
Денщик смутился еще сильнее:
— Так ведь, барин… Я ж не вовсе старик! Есть еще порох в пороховницах. Хоть немного, да — есть. Дак вить… Она вдовая и бездетная. Грех тут невелик, так мне мнится. И ведь еще что… Я же когда болел, кто бы вас с подпоручиком тогда кормил? А так… я к ней с ласкою, дак ведь и она когда поможет.
— Да ладно, брось, старина. Я тебя и не виню… Признаюсь… мне и самому как-то… На дам и барышень без дрожи в чреслах смотреть уже невмочь. Даже на простых баб уже начал заглядываться! — признался корнет.
«А что? Некрас — он сейчас вроде «дядьки» для корнета. В некоторой доли откровенности убытка не будет!».
— Да, ваш-бродь, то — так! С ними подчас — горько… Змеево семя же, бабы эти! Но ведь и без них совсем тошно! Только я вам тут не советчик. У вас… у благородных-то… все как-то не так. С подвывертом!
— К-х-х-м-м… А вот у этого, у Захара… Что за баба, жена-то его?
— Парашка-то? Х-м-м… ну как сказать? Дура дурой, если по правде! — почесал затылок денщик.
— М-да? И почему же она дура?
— Ну так… известно же… Дура, в общем. Что не скажешь — вылупит свои глаза коровьи и в ответ — ни бе ни ме! Или хихикать начнет. Дура, одним словом! Хотя по хозяйству вроде бы все делает. Она же за горничную у купчихи, где прибраться, что помыть или постирать. Да ваше же исподнее, да все эти простыни, полотенца я же ей и ношу.
Юрий наморщил лоб. Припоминалось, что Парашка эта — молодая бабенка лет двадцати пяти. Довольно высокая, повыше мужа будет. Только вот на лицо… Что твоя англичанка: рот маленький, губы тонкие, а нос… Нос у нее был вроде и нормальный, ровный такой. Но — больше пристал мужчине, чем женщине. Большеват, получается. Не красавица, в общем. Но — не толстая. В теле, нормальная такая!
— А что, Некрас, может переговорить с ней, чтобы она и у меня убиралась, а не только стирала? Что тебе самому прибираться? Да и баба все же поаккуратнее это делает, дело исконно их, баб, то есть.
Денщик спрятал улыбку, почесал затылок:
— Да что ж не поговорить? Поговорю. Только вот вонючка эта… мужик ее — Захар! Хотя… там такая пройда да сквалыга. Если Парашке полтинник сунуть, думаю, и сойдет. Опять же… Отберет же он у нее эти копейки! Точно отберет! Но то уже не наше дело, так ведь, барин? То — дела семейные, нам туда соваться не след!
— Я что хотел еще спросить… Надо как-то деньги наши посчитать, сколько да чего. Хочу в комнату себе другую мебель заказать. Может, ковры на стены и на пол. Чтобы уютнее было.
Некрас задумался:
— Вроде и должно хватить. Только… Может, подождать, пока казачки за трофеи отдадут? Тогда бы посвободнее было.
— Ладно, то не горит совсем. Просто уюта вдруг захотелось…
Утро показало, что Некрас был прав: перед Плещеевым встала дилемма — в чем ехать «на ковер» к начальству? Надеть «парадку»? Несколько глупо, как представлялось. Что это — торжественное построение в честь престольного праздника? Вицмундир? Тоже как-то… не то. Решил все же — вицмундир, только не бикорн же надевать, в самом-то деле? Нарушив устав и продемонстрировав некую вольность в ношении мундира, присущую именно «кавказцам», напялил на голову фуражную шапку, она же — «фуражка». Цвет ее был — черная тулья, выпушка и околыш — серебряные, то есть полностью соответствовали цветам полка, а вот черный кожаный лакированный козырек — это дань моде Корпуса.
С удовлетворением заметил, что в штабе никто на сию вольность с головным убором внимания не обратил. Ждать вызова начальства тоже не пришлось, его сразу же приняли.
Командующий Моздокской линии… Хотя, если быть точным — начальник левого крыла Черноморской кордонной линии и Владикавказского отряда! Если проще, как принято у подавляющего большинства «кавказцев», — Моздокская линия. Так вот, командующий линией, генерал-майор фон Таубе, был в своем кабинете не один. Здесь же находился и квартирмейстер линии, подполковник Веселовский.
Начальство было настроено по отношению к Плещееву явно доброжелательно. Дали понять, что про вчерашнюю попойку в лазарете уже в курсе, мягко пожурили. Ну, право слово, никого не убили, гнусно и грязно не домогались, даже в воздух не стреляли. То есть общественный порядок и благочиние никоим образом не пострадали! А потом и вовсе:
— Давайте-ка, корнет, без чинов! — предложил фон Таубе и заказал адъютанту самовар, — Нам, с Петром Васильевичем…
«А Петр Васильевич — то, стало быть, Веселовский? Ага. Начальство нужно знать, господин корнет! Двойка вам за субординацию и знание службы!».
— Нам с Петром Васильевичем в целом уже известно, что произошло две недели назад, но хотелось бы знать, так сказать, из первых уст!
«Как там в Наставлении Петра значилось: «Вид иметь лихой и придурковатый…»? Вот так и играть будем!».
Когда принесли чай, корнет… «как в дурном анекдоте — чаи с начальством распиваю!», расположившись с начальствующими лицами за столом, чуть запинаясь, начал рассказ:
— Я ведь, господа, честно признаться… Сомлел. То есть солнце пригрело, я и задремал. И момент нападения как есть… проспал. От неожиданности дал шпоры коню и вот — унессявперед. А за мной трое горцев увязались. И что делать? Конь-то у меня — огонь! И я бы ушел от них, только про казаков вспомнил. И, верите, нет — встал как вкопанный! А тут эти… трое из-за поворота! Вот я… с испуга и выпалил в них из двух пистолетов. Повезло! Двоих «ссадил». А третий… Ох и ловок, чёрт, оказался! Вертится, вертится передо мной. Я никак по нему попасть саблей не могу. А он… как наскочит, так — фьють! Кивер мне разрубил. Другой раз наскочил — ментик пополам и плечо ожгло. Я к нему поближе, а нет — шалишь! Не дается! В третий раз по лицу мне прилетело, чешуя ремня подбородочного — только серебром звонким разлетелась! Думаю — все, в четвертый раз он мне голову снесет. И так мне обидно, господа, стало, что я в сердцах в него саблю кинул!
Было видно, что рассказ командиров взял за живое. К словам Плещеев щедро добавил мимики, жестов. Правда, чуть не расплескал чай из чашки! Немного осекся, посмотрел виновато на слушателей.
— Х-м-м… а дальше что? — поторопил Веселовский, поглядывая с улыбкой на Таубе.
— А что дальше… Отбил он мою саблю, в кусты зашвырнул! Ну, я тогда штуцер-то из кобуры и — бах! В него. Он — с коня долой! Хлебнул я вина хлебного из фляжки, думаю — казачков-то выручать надо, порубят их там без меня. Зарядил оба пистолета и штуцер… Они у меня новомодные, казенные, с патронами пистонными — быстро управился. И — назад, на подмогу! Там — издалека — бах в одного! А что делать — вдруг и остальные такие же ловкие, как прежний? А потом и еще двоих, из пистолетов. К казакам подскакал, а они уж с оставшимися и сами управились. Вот…
Генерал с полковником на протяжении рассказа доброжелательно улыбались, даже посмеивались, переглядывались.
— Как вас послушаешь, Юрий Александрович, так все как-то… просто получилось. Бах — одного, бах — другого! — пожал плечами Таубе, — А пятерых абреков в стычке победили.
— Да, пятерых из восьми нападавших! — кивнул Веселовский, — А четверо опытных казаков — только троих, общими усилиями. Да-с… Корнет, года на линии не прослуживший!
Командиры помолчали, потом квартирмейстер поднялся и указал Плещееву:
— Давайте-ка, голубчик, лечитесь, выздоравливайте! А как доктора позволят, приступайте к службе!