Корнет (СИ)
«М-да… как думаю «приятно» проживать рядом со стойбищем кочевников! Лошади, верблюды, овцы, толпы немытых ребятишек, незамысловатый быт узкоглазых «ответственных квартиросдатчиков»!».
В памяти Плещеева имелось воспоминание, как непросто было договориться с хозяйкой. Основным аргументом в их пользу стала именно сезонность сдачи помещений приезжающим. С мая по сентябрь по сто рублей. Рублей четыреста получается, а Плещеев с напарником готовы были платить по сорок рублей в месяц, что в год составляло уже почти пятьсот рублей! И без нервотрепки с поиском квартиросъемщиков каждую весну!
Сорок рублей в месяц — цена здесь и сейчас очень немалая. Но найти помещение для проживания офицерам — та еще головная боль! Гарнизонные офицерские дома были, но всех желающих и нуждающихся вместить не могли. Строились еще дома для семейных офицеров, но… В час по чайной ложке! Так что условия у Плещеева и Гордеева были еще вполне пристойные.
Понятно, что в одиночку, сосед, подпоручик Гордеев, такие траты не потянул бы. Плещеев фактически сейчас платил две трети стоимости найма. Хорошо еще, что часть затрат, пусть и не такая большая, как хотелось бы, возмещалась финансовыми органами корпуса.
«М-да… а ведь раньше представлялось, что офицерский корпус Российской империи — «белая кость и голубая кровь»! Привилегированный класс! Да-да, как же! Может быть, и правда при Петре или чуть позже… До Екатерины примерно — это так и было. А вот с Павла и по настоящее время — уже так не думается! И тенденция такова, что дальше будет только хуже!».
Даже в Отдельном Кавказском Корпусе, где так же, как и Туркестанском округе…
«Ну, это уже — позже, ближе к концу девятнадцатого века!».
Так вот, для «кавказцев» и «туркестанцев» были положены увеличенные, практически удвоенные, оклады содержания. Потом еще всякие надбавки, выплаты…
«Х-м-м… пусть даже в год выходит около пятисот-шестисот рублей. Это — для обер-офицеров! Но ведь и траты-то какие?! К примеру, полный список форменного обмундирования простого пехотного поручика тянет рублей на двести в год. Пусть что-то компенсируется из казны, но далеко не большая часть!
В кавалерии — того больше! Каждому необходимо иметь две лошади. И если одна предоставляется казной, то вторую будь добр купить на свои. И установлены очень строгие требования к экстерьеру лошадей. Такая тянет еще рублей на сто, а то и сто двадцать. Купленный Плещеевым Чёрт — это, вообще-то, неформат! С жиру бесился гусарский корнет. Хотя… До двухсот рублей жеребец стоит. А в гвардии, как говорят, и вовсе — восемьсот, а то и тысяча рубликов отдай за красоту и чистоту породы четвероногого друга!».
В мыслях Плещеев вернулся к своему нынешнему дому и его квартирной хозяйке. Вообще, дела купчихи знавали лучшие времена. Покойный ее муж, царствия ему небесного, что помер около пяти лет назад, был при жизни купцом второй гильдии и дело вел крепко. Однако после его смерти, взявшей бразды в свои руки женщине пришлось переместиться в купеческом табеле о рангах на ступень ниже. И размах не тот, и капитал куда скромнее.
Первый, каменный, этаж ее дома разделялся на две части, в коих были торговые помещения. Справа от входа был отдел галантерейных товаров, а слева продавалась бакалея. Торговала купчиха всем помаленьку: в продаже в лавке были и крупы, и мука с сахаром, сухофрукты и пряности. Здесь же был небольшой ассортимент мануфактуры для покупателей попроще. Даже скобяных изделий и инструментов не чуралась.
На чистой половине лавки была все больше мелочовка: нитки с иголками, мыло разнообразное, небольшой выбор тканей, из тех, что получше. Зеркала и мелкие предметы обстановки — все эти шкатулочки, полочки и прочая дребедень. Но люди покупали! Пусть и не столпотворение было в лавках, но народ и простой, и что почище, заходил.
Прожив год в указанном флигеле, Плещеев немного узнал и о купчихе. Вряд ли бы она потянула дело, но ей помогали родственники: отец, тоже купец, проживавший в Ставрополе; старший брат, купец из Екатеринодара. Так что обозы, хоть раз в месяц, да приходили в лавку Белозеровой, обновляя ассортимент и запасы товаров. В свою очередь, Белозерова скупала что-то в окрестностях Пятигорска. Насколько знал корнет — в деле были шерсть, домотканина, вино, а также разные пряности. Все, что могли дать в товарооборот местные казачьи станицы и аулы аборигенов.
Единственный сын купчихи, юноша лет пятнадцати, учился в реальном училище Ставрополя и овладевал наукой «купи-продай» в лавках деда. Сама Варвара Прохоровна здесь в лавке не стояла, ибо невместно! Она же не лавочница какая-то, а купчиха! Для этого у нее был младший приказчик, по сути — продавец, паренек по имени Петр. Имелся и старший приказчик — Захар, который и ездил по ближним населенным пунктам, закупая всякое-разное.
Старший приказчик доводился какой-то родней купчихе, был невысок ростом, щупловат, трусоват, хитроват. Довольно неприятный тип, который совмещал в себе изрядную долю угодливости с проскакивающей в разговоре нагловатостью. Захар этот с женой проживал в другой стороне двора, в небольшом домике, который Плехов обозвал бы летней кухней.
«Лисовин, одним словом!».
В хозяйстве Белозеровой имелась еще и кухарка, довольно пожилая женщина по имени Авдотья, которая жила в комнатушке при кухне.
Казалось бы — какое дело корнету Плещееву до всех этих мещан? Но ведь зима была длинной, зачастую дождливой и промозглой, а молодой ум пытлив, и потому частенько наблюдал корнет бытовые сценки купеческой усадьбы и слышал обрывки разговоров. Отчего и сложил для себя мнение.
«Ну скучно же было, просто — скучно!».
Некрас остановил коляску возле ворот, открыл их широкие тесовые сворки и завел экипаж во двор.
«Интересно посмотреть вокруг уже своим взглядом, а не довольствоваться памятью Плещеева!».
— Сейчас, ваш-бродь, лошадь обихожу, коляску поставлю, а там уже и ужин вам подам! — уведомил денщик Юрия.
«Дом, милый дом! М-да…».
Комната его была все же не такой маленькой, как представлялось. Чуть вытянутый прямоугольник «квадратов» на двенадцать или чуть больше. Но вот интерьер, если можно это так назвать? Как и помнилось — небольшой стол у окна с цветастыми занавесками во двор; стул возле стола; шкаф на три створки; и узенькая, прямо-таки девичья, кроватка.
«Надо что-то менять! Если мне тут предстоит хоть сколько-то долго жить, так с тоски же взвоешь от такой спартанской обстановки. Сибаритствовать мы, конечно, не будем, но и влачить такое существование я не согласен. Бедность, она, само собой, — не порок, но… Интересно! А как сюда пригласить даму? И-и-и… а прилично ли будет, если за стенкой, пусть и не дощатой перегородкой, а все же потолще, но — находиться денщик, который вечно чем-то брякает, стукает и бухтит-бухтит постоянно! А без этого, в смысле — без дамы — никуда! Это я уже отчетливо «осюсяю». Пусть Плещеев корчил из себя аскета и монаха, но я таким точно быть не хочу!».
Юрий вспомнил, что он обещал Грымову и Ростовцеву слова песен, но бумаги не обнаружил. Какие-то писчие принадлежности имелись, но явно, явно корнет не страдал излишней склонностью к эпистолам.
В раздумье Плещеев вышел во двор.
«Ага! Небольшая конюшня и даже каретный сарай тут имеется. Помню, пришлось нанимать людей, чтобы отремонтировали крышу, которая начала протекать!».
Между флигелем и строением для транспорта имелся еще какой-то навесик, типа беседки. Довольно уютно засаженный кустами, по причине осеннего времени — неопределяемыми.
Двор флигеля и хозяйской половины разделял немалой высоты забор, сложенный из дикого камня. Забор явно нестарый, сложен, скорее всего, уже после решения о сдаче в наем этого флигеля и части двора. Но вот калитка в заборе есть!
— Некрас! — зайдя на конюшню, окликнул денщика Плещеев, — Послушай! А для чего калитка в заборе? Мы что — туда ходим?
Некрасудивленно повернулся к корнету:
— Так как же, батюшка… У нас же вон, в углу двора, погреб хозяйский с ледником в нем. Кухарка-то, Дунька, сюда же часто бегает. То одно, то — другое! Да и я туда разное складываю. То маслица на базаре прикуплю, то мясца кусок. Где ж это все хранить, как не на леднике? Или запамятовали, ваш-бродь?