Огниво

Лиходей засмеялся, как если бы услышал шутку, и хлопнул себя по колену.
– В общем, я это... закончил. Пойду. – Ваня отпер дверь, а за ней стражники уже дожидались лазутчика.
Они мигом скрутили Ваню и потащили в коридор, но тут он возьми и скажи:
– Хорошо-хорошо, батюшка-царь, признаюсь! Не трубочист я. У вас повариха красивая, я к ней лез. Амур у нас!
Лиходей сделал стражником знак, и они вернули Ваню в зал.
  
– Амур, говоришь?
– Ага, дело молодое. – Ваня принялся разминать запястье. – Прошу понять и простить. И отпустить! Слышал я, батюшка-царь, о вашем покровительстве семейным ценностям. Давно молва ходит, что при вашем правлении у народа и браки крепче стали, и детей прибавилось.
Подозвав Ваню к себе, Лиходей спросил:
– А повариху твою как звать?
Ваня прикусил язык.
– Манька? Ох, от всех этих переживаний и волнений имя из головы вылетело... Сейчас-сейчас. Наташка? Не подсказывайте, я сам. Я ведь люблю, жить без неё не могу, обязан вспомнить. Валюшка? Ну точно, Валюшка!
Склонившись к Ване, Лиходей прошептал ему на ухо:
– Авдотья.
– Точно! Авдотьюшка, любовь моя. Как же это я? Конечно!
Лиходей поднял ладонь и приказал позвать повариху. Слуги выбежали из зала, а вернулись уже с Авдотьей. Иван глядел на неё во все глаза: большая, величественная женщина в красном сарафане. На вид ей лет пятьдесят, может, чуть больше. Косы густые, русые, обёрнуты вокруг головы. Глаза зелёные с золотыми прожилками, а губы пухлые. Писаная красавица, да только выражение на лице – как будто редьку ест.
– Авдотья, – обратился к ней Лиходей. – Трубочист говорит, что амур промеж вами.
Ваня смотрел на повариху, затаив дыхание, молился, чтобы она подыграла. Ждал и Лиходей, что Авдотья скажет, но словно бы потехи ради. Уж его не проведёшь, он сам кого хочешь обманет.
Тем временем Авдотья явно приценивалась к Ване. Он улыбнулся и поправил воротничок, пытаясь показаться милым, но женщина свела тонкие брови, и следом зазвучал приказ Лиходея:
– В темницу Амура. Завтра подумаем, каким образом его казнить.
 Глава 13 
 Лебёдушка белая 
Сидя в темнице, Ваня разглядывал деревянную кружку. На её ручке висела длинная цепь, дугой уходящая прямиком в стену.
– И тебя привязали... – вздохнул он.
Темно. Лишь луна из окна под потолком светила и рисовала на полу тени от листьев. Колыхались берёзы, а за ними бежала речка – это Ваня по запаху песка, тины и водорослей понял. Ветер будто шептал: «Смотри, Ваня, как за решёткой хорошо... А ты опять попался... Ничему жизнь не учит...»
На этот раз Ване было трудно отмахнуться от грустных мыслей. Столько всего по ту сторону люди делать могут: и дом построить, и коз завести, и в другую страну на воздушном шаре полететь... А у него что? Завтра казнь. Один раз повезло уйти от беды, но получится ли снова? Ваня верил в удачу, да только сколько ни верь, рассчитывать надо только на себя.
«Погодите-ка...» – Ваню вдруг озарила идея. Так ведь у него с собой есть кое-что особенное!
– Хм... Отчего бы не попробовать? – Ваня достал из кармана огниво. – Хочу из темницы выбраться! – И он ударил кресалом по кремню.
«Пших»! Вылетела искра и тут же погасла на каменном полу. Не прошло и минуты, как дверь в коридор со скрипом отворилась. Появилась Авдотья с кастрюлей в руках, а за ней солдат с фонариком. Он подошёл к Ваниной камере, отпер решётку и пропустил Авдотью вперёд. Она отдала Ване кастрюлю, из которой лился такой запах... М-м-м... Каша богатырская, перловая, с репой и сливочным маслом. Ваня и не помнил, когда в последний раз ел, а тут такой пир! Он взял у Авдотьи ложку и только сейчас заметил, что огниво светилось.
– Тётенька, – обратился Ваня к Авдотье, поняв, что огниво подарило ему шанс, – вы скажите Лиходею, что у нас с вами любовь. Он меня отпустит, а я вам пять рублей дам.
– Ты меня так, Иван, не называй. – Авдотья принялась по-хозяйски Ваню крутить-вертеть: то в рот заглянет, то мышцы пощупает, то голову измерит. – Лучше Авдотьюшка, краса моя. Можешь ещё лебёдушкой белой. Тоже хорошо.
– Скажите, лебёдушка, – Ваня пытался вырваться из её рук, но хват у Авдотьи был крепким.
– Белая, – она потрепала его по щеке и забрала кастрюлю. – Вкусную я кашу сварила? Всем кашам каша! – Она зачерпнула её ложкой и положила к себе в рот. – Ам-м-м... Ну, так что? Замуж меня позовёшь?
Ваня от такого предложения аж про голод позабыл. Нашёлся он не сразу, но всё же взял себя в руки и, запинаясь, сказал:
– Отчего же... Не взять... Вы, вы женщина... Эм-м... Видная. Поближе познакомимся, пару годков повстречаемся и тогда...
– А чего знакомиться? – перебила его Авдотья. – Я Авдотья, ты Иван. Получается, детки у нас будут Ивановичами.
Её зелёные глаза сверкали при лунном свете, даже будто искрились колдовством. Ване стало не по себе. Женщина дородная, готовить умеет, но как-то... Как-то неправильно всё это!
– Эй, Парамон! – крикнула Авдотья, и в коридор зашёл молоденький служка. – Приступай. Они согласные. Твори таинство брака, да запись не забудь сделать в книге своей.
– В книге бракосочетаний, – пролепетал Парамон, открывая древнюю книжицу.
Авдотья взяла Ваню под руку и потащила в коридор.
– Вот здесь и здесь подпишите, – Парамон протянул Ване перо. – Подпись требуется собственноручная.
Ваня занёс кончик пера над страницей. Не подпишет – на казнь пойдёт. Подпишет – жизнь сохранит. Но вспомнил он слова дядьки Семёна: «Брак без любви – всё равно что тюрьма».
– Секундочку... – Ваня принялся тянуть время. – Приданое за невестой какое?
– Пять рублей себе оставь, вот и приданое, – ответила ему Авдотья, засмеявшись.
«Нет, не могу», – понял Ваня и, бросив перо в книгу, забежал обратно в камеру и потянул на себя решётку.
Авдотья крепче прижала к груди кастрюлю с кашей и двинулась на решётку.
– Моей светлой симпатией пренебрегаешь? – просипела она.
– Выходит, так, – выдохнул Ваня и принялся ждать, что же дальше будет.
– Запирайте, – скомандовала повариха. – Он с головой не дружит. Вот и отрежут её по утру. – Она кивнула Ване на прощание, унося с собой богатырскую кашу.
Зазвенела связка ключей, а следом погас свет. В камере снова стало темно.
Ваня лежал на холодном полу, но самому было жарко, хоть китель выжимай.
– Вот значит, огниво, как ты желания исполняешь...
 Глава 14 
 Ночь во дворце 
Пока Ваня томился в темнице, Лиходей готовился ко сну. День у него выдался сложный, волнительный: сначала пришлось заклинание из книги потратить, потом Балалай старую песню о чувстве вины завёл, а под конец ещё и «трубочист» из камина выпрыгнул. Ладно, воришка простой, а был бы убийцей? Не любят Лиходея в народе, считают, не по заслугам он получил царский трон.
Лиходей вошёл в покои Настасьи Ивановны.
– Душа моя, пора баиньки.
Настасья Ивановна сидела подле камина за вышивкой – шея длинная, плечи изящные. Когда Лиходей любовался царицей, то на душе у него тотчас становилось спокойно. Но в этот раз улыбка сошла с лица Лиходея, как только он увидел вышивку царицы.
– Кто это у тебя? Помнишь что-то?
С холста на него смотрела царевна Даша.
– Помню, что верна тебе, царь, – Настасья Ивановна уронила голову в ладони и разрыдалась так, что слёзы потекли по пальцам. – Руки сами шьют. А кого, я и сама не знаю...
Лиходей поджал губы. Не помнит – и ладно. От царевны три года ни слуху ни духу. Хорошо он её в огниво запрятал, но почему-то нарастала тревога, всё громче шумели неспокойные мысли.
  
– Красивый портрет молодой крестьянки, – похвалил Настасью Лиходей. – Прикажу повесить в своих покоях. Такое чудо должно под присмотром быть. Добрых снов, душа моя. Постарайся ни о чём сегодня не думать, отдыхай.