Последний бросок на запад

Ехали долго.
— Если по приезде не накормят, — сказал Чернышев, — я сразу же поднимаю бунт. Не нравится мне такое отношение.
— Это не Латвия, — усмехнулся Дима. — Цивилизация кончилась…
Есть хотелось всем. Запасы, взятые наиболее хозяйственными с собой в дорогу, уже закончились. Чтобы как-то притупить чувство голода, все отчаянно курили и в автобусе стояла такая плотная завеса дыма, что слезились глаза. Окна не открывались и поэтому вентиляции почти не было.
  
— Мусульманам даже стрелять по нам необязательно. Достаточно подсунуть соответствующий автобус, и мы сами задохнемся. Нигде порядка нет. Как только дали свободу, сразу все перестали делом заниматься, — Чернышев возмущался ради самого возмущения, понимая, что в данной ситуации словами не поможешь.
Настроение наемников с каждым часом ухудшалось.
За окнами мелькали убранные поля, виноградники, аккуратные поселки. Примет войны пока нигде не наблюдалось. Скоро почти все пассажиры под мерное покачивание автобуса задремали…
Проснулись, уже когда въехали на мост через могучий, широкий Дунай. За мостом начинался Белград.
Война и тут ничем не выдавала своего близкого присутствия. На улицах было тихо и спокойно. Не было видно ни военных патрулей, ни громыхающей техники, ни людей в камуфляжной форме. Югославия, в составе которой остались две республики — Сербия и Черногория, официально ни с кем не воевала.
Дима разглядывал из окна мирные улицы с оживленным движением, уютные кафе и ресторанчики и девушек сомнительного поведения, уже с утра маячивших у входа в отели.
«Интересно, сколько же среди них русских?» — неожиданно подумал Емельянов.
В сквериках гуляли парочки, вообще было много молодых парней, и этих сербов, похоже, судьба соседей — боснийских сербов — мало волновала.
Автобус несколько минут плутал по старой части города, а потом остановился у ничем не примечательного дома. Бородач вышел, а следом за ним и Юра.
Вскоре рижанин вернулся, на прощание заглянул в автобус и сказал:
— Всем до свидания. Обязательно занесите дни, потраченные на дорогу, в контракт. На этот счет есть предварительная договоренность. Удачи!
После этого совета вербовщик спрыгнул с подножки автобуса, и дверь за ним тут же закрылась. Машина привычно заурчала и медленно тронулась с места.
— Ну все, хана, — принялся ворчать казак Егор, который сидел как раз позади Чернышева и Емельянова, — все наши начальнички нас покинули. Теперь надейся только на себя. Теперь смотри в оба, как бы эти сербы не надули, теперь…
Дима обернулся и рыкнул на станичника:
— Заткнись! Что, без начальника жить не можешь?
Гордый казак действительно заткнулся и до конца пути больше не сказал ни слова.
— Как думаешь, куда нас везут? — спросил Дима у Чернышева.
— Не знаю. Скорее всего в какой-нибудь подготовительный лагерь, где выдадут обмундирование, а командование поставит задачу. Только поскорее бы. Надоели эти поезда и автобусы.
— Смотри, чтобы потом не вспоминал их как самое счастливое время в своей жизни. Не на курорт едешь, не в Сочи.
Устроившись поудобнее, насколько это было возможно, в кресле, Дима закрыл глаза, тем самым прекращая дальнейший разговор. Почти все остальные пассажиры уже спали…
Около пяти утра Емельянов проснулся. Задеревеневшее тело требовало движения. Дима встал, благо сидел с краю, и прошел вперед, в сторону водителя, разминая отекшие от длительного сидения ноги.
Вокруг уже были заросшие лесами заснеженные горы. Из-за поворота в долине показался городок.
— Вишеград, — по-сербски, но вполне понятно сказал водитель. — Уже Босня.
Автобус осторожно спустился с горки и заехал на мост. Внизу текла быстроводная речка. Указатель с названием реки был покорежен, так что Дима не смог прочитать название.
— Дрина, — снова прокомментировал водитель.
Емельянов вспомнил, что когда-то, еще в школе, он курил сигареты с таким названием. Активные занятия спортом потом надолго отлучили его от этой привычки, но название сигарет, с которых он начинал, запало в память.
Автобус с наемниками ехал через весь город. Здесь, в отличие от Белграда, уже чувствовалось дыхание войны. За окном проплывали разоренные дома с выбитыми стеклами. Но мирные жители довольно спокойно ходили по городу и с интересом смотрели на проезжающий мимо автобус с «братской славянской помощью».
Городок был невелик, но сильно растянут вдоль быстрой реки, и поэтому автобус достаточно долго двигался по узким улочкам, пока не подъехал к большому двухэтажному коттеджу на самой окраине.
Дима первым из вновь прибывших русских ступил на боснийскую землю.
— Нам сюда? — спросил он у водителя, показывая на коттедж.
Водитель согласно кивнул.
Емельянов вернулся в автобус за сумкой и заодно разбудил крепко спящего Чернышева.
— Что, уже приехали? — поинтересовался Вадим.
— Приехали, — Дима взял сумку и, не дожидаясь товарища, вышел из автобуса.
Хотя в городе и было много разоренных домов, не было похоже, что он находится на военном положении. Видимо, война прошла по нему своим тяжелым катком уже достаточно давно. Коттедж с выщербленными пулями стенами смотрел на Диму темными проемами незастекленных окон. Кое-где стекла были, там, очевидно, наемникам и предстояло некоторое время жить.
Дима зашел внутрь. Несколько комнат первого этажа были заставлены металлическими кроватями, с панцирными матрасами — точно в студенческом общежитии. Там стояли калориферы, но не включенные, поэтому температура мало отличалась от уличной. На второй этаж Диме подниматься не хотелось. Он бросил сумку на одну из кроватей и вышел на улицу.
Вся группа собралась возле подошедшего к ней сербского офицера. Дима не слышал шума подъезжающего автомобиля, скорее всего он ждал приезда группы где-то неподалеку.
Несмотря на близость русского и сербского языков, беседа получалась не очень внятной. Офицер и новобранцы-наемники не сразу понимали друг друга.
— Когда нам выдадут оружие и обмундирование? — выкрикнул кто-то из казаков.
— Сутра, сутра.
— Завтра, — коротко перевел кто-то, догадавшись.
— Сутра так сутра, — сказал Диме Чернышев и предложил: — Пошли пока город осматривать. Так сказать, сориентируемся на местности.
Емельянов подождал, пока Вадим отнесет свою сумку в коттедж, и они вместе отправились осматривать город.
Как уже заметил Дима, город был сильно растянут. Дома стояли на значительном расстоянии друг от друга. Большую часть Вишеграда занимали небольшие коттеджики — дома выше двух этажей были разве что в центре.
— Неплохо они жили, — заметил Чернышев. — Такие участки, что еще по два дома на каждом поставить можно.
Дима промолчал. Ему вспомнились обещания вербовщика, что здесь, на месте, ничего не стоит получить в личную собственность дом с участком. Интересно, не эти ли дома он имел в виду, — Дима еще раз посмотрел на разоренные, а иногда и полусгоревшие дома и доведенные до полного запустения участки. Свободных было сколько угодно.
— Наверное, это к нам, — сказал Чернышев, указывая на стайку ребятишек, с некоторой опаской приближавшихся к друзьям.
Вадим, выбирая фразы попроще, поинтересовался:
— Где? — спросил он, указывая на дома. — Где все? Почему в них никто не живет?
Самый старший из ребят вышел вперед и стал сбивчиво объяснять, что это дома не сербов, а мусульман-босняков, то есть тех же сербов, но исповедующих мусульманство. Потом он стал показывать со свирепым выражением лица, как хорваты и мусульмане издевались над сербами и почему они были изгнаны из своих жилищ.
  
Кое-какие эпизоды из первого этапа этой новой балканской войны Емельянов еще раньше, до тюрьмы видел по разным программам телевидения. Кадры были, мягко говоря, неприятные, и потому он охотно поверил ребятишкам.
Он стал шарить по карманам в поисках конфеты или жевательной резинки, но ничего не нашел и потянул Чернышева за рукав.