По шумама и горама (1942) (СИ)

— Сбежать решил?
— Хочешь, в морду дам?
Лека заржал, а я мрачно продолжил:
— Куда сбежать, в строй, с немцами драться? — я поднялся к ракии на второй заход.
— От ответственности, — от греха он убрал ее обратно.
— Никогда не бегал, что навалили, то тянул. И даже больше.
— Например?
— Документы по Дангичу получили?
— Так это ты? — весьма натурально удивился Лека.
— Нет, папа римский.
— За документы отдельное спасибо. А теперь шутки в сторону, давай серьезно.
— Ладно, серьезно так серьезно.
Всех наших трясли на детали акции неспроста, а благодаря неожиданному для многих заявлению четников. Нестыковки, несовпадения, что да как, реально ли взорвали или просто приписывают себе чужое (тем более, что там действительно была четницкая группа, ее последний боевик погиб у нас на глазах). Англичане же свою торгашескую натуру проявили в полной мере — они обещали усилить помощь в обмен на усиление диверсий, будьте добры представить доказательства.
Вот нас разделили и сравнивали показания. У меня внутри все кипело — как же так, своим не верят! А потом остыл, пришло понимание — и не должны верить. Тут партизанская война и подполье, сегодня человек свой, а завтра его сломали в гестапо и он уже провокатор. И неизвестно, как сам себя поведу, окажись в такой ситуации. Может, сдам всех с потрохами и вступлю в «Принц Ойген» добровольцем.
Еще хорошо что после заявки четников им не навалили ништяков сразу, но тут уж Михайловичу пенять, кроме себя, не на кого. Не знаю почему, мне не докладывали, но Дража крайне вовремя надулся на англичан и прервал контакты с главой миссии при «Югославской армии на Родине». Вплоть до того, что майор Билл Хадсон затормозил переход второй части миссии, болтавшейся в Фоче, на Равну гору. И теперь тут застрял целый капитан Ее Величества Теренс Аттертон, а при нем ошивался генерал Любо Новакович.
Тоже персонаж — очень хотел встать во главе движения четников, но что-то никто не захотел идти к нему под команду. Сперва приперся к Драже, начал размахивать шашкой и звать всех в бой — его тут же выставили на мороз, поскольку Михайлович, на тот момент полковник, опасался за свой авторитет при наличии рядом целого генерала. Потом Новакович отправился к Косте Печанацу и даже получил у него под командование какие-то силы, с которыми немедленно напал на немцев в каком-то городишке. Нападение толком не состоялось, воинство Новаковича разбежалось, и Печанац тут же выпнул его на мороз, поскольку дружил с Белградом и немцами, а им такие своевольные генералы в хрен не вперлись. Ну и куды крестьянину податься? К партизанам, к Тито, уговаривать выделить ему людей.
Как представил — есть Дража, есть Коста, есть куча полевых четницких командиров себе на уме, признающих верховенство Равно горы лишь условно, и тут еще в этом сумасшедшем доме появятся четники Новаковича! Зуб даю, точно так же подумали и в Верховном штабе и генерала вот-вот отправят на мороз.
— По нашим данным, Михайлович сильно поссорился со своим идеологом Васичем, — Лека сложил руки домиком, опершись на потрепанный стол, наверняка служивший всю жизнь в општине или школе.
— С чего вдруг?
— Так заявление о взрыве в Белграде как раз Васич делал, и теперь немцы давят четников Михайловича, а он планировал тихонько досидеть до прихода войск союзников.
— Горе-то какое.
— Ага, по нашим данным, он запросил срочные переговоры с немцами чтобы оправдаться и перенаправить удар на нас. И потому к тебе вопрос — твоя женщина в Белграде…
Лека застыл с открытым ртом — я скорчил жуткую рожу, вскочил, метнулся к двери, резко открыл, проверил…
— Кто еще о ней знает? — чуть не прорычал я, вернувшись на место.
— Иво, иследник и я. Ну и твои ребята, разумеется.
— Ладно, будем считать, что твой иследник надежный парень.
— Ты его только что видел.
— Хрен с ним, — не стал я делать фейспалм, хотя и хотелось, — источник в Белграде именовать «Ассассин» и никак иначе, все упоминания в протоколах дознания переправить или уничтожить.
 
— Ты не слишком много на себя берешь?
— Вообще ничего не беру. Этот источник важен именно вам, поэтому Ассассин и точка.
— Почему ассассин-то? — Лека расцепил руки и раскинул их почти по углам стола.
— Никак не связано с внешностью, полом, образом жизни и так далее, — не стал я вдаваться в неприличные русско-английские ассоциации, немедленно возникшие у меня в голове, стоило лишь представить торчащую из-под простыни попку Милицы.
— Хорошо. Так вот, может Ассассин достать доказательства переговоров?
— А твои люди на Равной горе никак?
— Нет. Им известно, что переговоры будут и все. Дража тщательно скрывает их не только от англичан, чтобы не лишиться помощи, но и от правительства в Лондоне, ну и от большей части своих тоже. Знает, что не похвалят.
Ясен пень, надеется между капелек проскочить — и помощь от союзников получить, и с немцами не бодаться. А документами его можно будет крепко припереть и вытрясти-таки из англичан позарез нужные вещи типа радиосвязи, медицинского оборудования, лекарств и так далее. Тем более, что отношения с руководством четников и королевским правительством чем дальше, тем хуже — вон, в «Борбе» уже напрямую пишут «Недич-Четники-Михайлович-лондонское правительство — это непрерывная цепь для установления реакционной великосербской гегемонии в самом террористическом смысле». Да еще эти нападения на госпиталя, да полноценные сражения с непримиримыми чениками на Козаре и под Колашиным… Так что идеи о союзе всех антинемецких сил можно заметать под коврик, максимум — перетягивать к себе отдельных людей и отдельные отряды, но осторожно, а то будет Жепа.
Посидели, обмозговали, написали письмо Милице — так, обиняками, посторонний не поймет. Лека обещал передать надежнейшим каналом, так, чтобы связные и не знали чего-куда.
Уже когда уходил, обернулся у двери:
— Приговор-то отменили?
— Да как тебе сказать… — отвел глаза Лека.
— Как есть, — вернулся я к столу. — Неуютно, знаешь ли, с приговором над головой жить, хоть и лажовым.
— Да какая тебе разница, приговором больше, приговором меньше…
— Оппачки, я чего-то не знаю?
Лека опять порылся в своих бездонных папках и ящиках и подал мне серый лист плохонькой бумаги, сложенный вчетверо. Мятая афишка извещала о смертном приговоре Владо Сабурову-Раушу-Вайсу-Джуричу за диверсию в Белграде и обещала награду в десять тысяч рейхсмарок золотом за мою голову.
— Хрена себе…
— Гордись, за Тито предлагают сто.
Это если выживу гордиться буду, а пока что-то не очень.
— Погоди, англичане в курсе? — вернул я афишку.
— Возможно, а в чем дело?
— Они хотели доказательств? Немцы считают диверсантом меня, так давай покажем меня англичанам.
Через полчаса меня представили худощавому до щуплости человеку с узким лицом и бородкой, неуловимо похожему на Николая I. Он все время поправлял пояс, и сравнивал мою физиономию с розыскным плакатиком:
— Согласен, сходство есть. Это может стать дополнительным, косвенным доказательством в ряду прямых, которые требует мое начальство.
— Если желаете, можете проверить мое знание русского языка.
— Это прекрасно, просто прекрасно! Мое начальство…
Понятненько. Как сказал мне Лека, этот хрен десять лет работал в Белграде журналистом, свободно говорил на сербском, год назад удрал через Грецию, а пару месяцев назад его высадили в Далмации с подводной лодки, чтобы он добрался до Тито. И вот режьте меня, но такое сочетание факторов в одном англичанине может означать только одно — он разведчик. Уж не знаю, Управление специальных операций или МИ-6, что у них там, но вот бодаться с британскими спецслужбами мне только и не хватает. У меня вообще в этом смысле перспективы блестящие — если доживу, то подходы ко мне начнет искать советская разведка, а году так в 1949 я имею шанс присесть на титовские нары просто за то, что русский. Но это опять же, если доживу или не умотаю из Югославии. В Аргентину, ага.