Красный вереск

Он плюхнулся в сено. Отложил автомат и быстро оделся — одежда была застирана от крови и аккуратно починена. Потом достал и положил на ладонь камас.
И вот тут его пробрало! Не страхом, а отвращением к тому, что предстоит сделать. Сцепив зубы, Олег закрыл глаза и переждал наплыв дурноты, похожий на мутную, шумную волну-цунами — он так и представлял эту волну, кадры виденной хроники…
  
…Война оставалась войной. И даже убитый хобайн, которого Олег заколол в самом начале похода, укладывался в её схему. Он был боец и грозил Олегу тем, что получил сам — смертью. Даже девчонка, застреленная в лесу, всё ещё оставалась «в рамках войны».
Не оставался в них Антон: с одной стороны — безжалостный вражеский разведчик, с другой — мальчишка младше Олега с открытой улыбкой.
«А если рвануть сейчас к нашим? — мелькнула спасительная, казалось, мысль. — Я его опережу, и он явится прямо в наши руки… Да, — добавил Олег, — и убьёт его уже кто-то другой, а не ты. Марычев. Оч-чень просто, а главное — спокойно, ты сможешь даже в сторонку отойти и ушки зажать, и глазки зажмурить… Твоя совесть останется чистой-чистой, как носовой платочек в кармашке. Это же так офигительно важно — иметь чистую совесть! Кто-то — но не ты… И правильно, береги себя, Олежка — у тебя это здорово получается! Вместо того, чтобы извозиться в грязи самому, ты обольёшь ею кого-то другого. Но значит ли это — остаться чистым?!»
Олег услышал чей-то хриплый и злой голос, произносящий матерные ругательства — и не сразу узнал свой собственный.
Замолчав, он сжал в руке, лезвие камаса, чувствуя, как оно нехотя, словно с недоумением, ранит хозяйскую ладонь. Это была физическая боль, и терпеть её оказалось легче, чем мысль о том, что предстояло сделать. Но переложить это ещё на кого-то Олег не мог.
…Больше всего Олег боялся, что офицер заявится первым. Ему не хотелось возиться ещё и с ним. Но Антон не разочаровал Олега. Тот лежал на скате крыши, обращённом во двор, наблюдал из-за конька за приближающимся неспешно хобайном и вёл философский спор с товарищем Достоевским.
«Ну и как же мне поступить? — интересовался Олег у классика. — Вот сейчас слезинки ребёнка будут капать градом. Потоком. Так может, пусть идёт?»
Антон, наверное, выкупался — во всяком случае, волосы его сейчас тёмными от воды и блестели мокро. Он чему-то улыбался и ловко срезал прутом головки цветков у дороги. Очень ловко, точными, молниеносными, совсем не мальчишескими движениями, и Олег мельком подумал ещё, что не хотел бы увидеть в этой руке клинок.
«А потом погибнут наши ребята — с их слезами как быть? И даже не с их, они не заплачут и на костре — но сколько женщин и девчонок страшно завоют в Рысьем Логове? Ведь он слышал это, Олег, слышал — когда женщина воет уже не по-человечески… Или они не в счёт, или как у кочевников — что вижу, о том пою?.. Интересно, что он себе представляет, ссекая цветы? Думает ли он, что можно умереть здесь, на тихой и тёплой летней улице? Думает ли он, что вообще можно умереть?!»
Пропустив Антона, Олег съехал к краю крыши. Подумал напоследок: «Сука вы, Фёдор Михайлович, и фарисей!» — и мягко спрыгнул в пыльную траву. Бесшумно, но Антон почти сразу обернулся — и рука его скользнула в карман на бедре.
Вообще-то Олег такого ждал. Небольшой пистолет упал под стенку, и Олег, оттолкнув Антона к стене, выпрямился. Перекосив лицо, Антон придерживал вывихнутое запястье, вжимаясь в стену.
— Здравствуй, Тоша, — тихо сказал Олег. — Узнал? Значит, церковь-то недалеко?
Антон побледнел. Олег достал из ножен камас — и Антон перевёл глаза на него. И вдруг попросил:
— Не надо, — голос его дрогнул. — Пожалуйста, не надо. Я не хочу… умирать.
— Неужели ты думаешь, что кто-то хочет? — Олег приближался к нему неспешно, покачивая камасом. Он не хотел пугать. Скорей медлил, потому что не хотел убивать…
Антон всё понял. Он опустил опухающее запястье и ещё сильнее притиснулся к брёвнам. Он больше ни о чём не просил, ничего не говорил, а просто смотрел на камас, беспомощно следя за всеми его движениями в руке Олега.
— Я бы дорого дал, — чтобы вас не слышать, — Олег внезапно охрип. — Сколько тебе лет, Антон?
Сухие губы дрогнули. Глаза Антона внезапно ожили, глянули в лицо Олегу с какой-то сумасшедшей надеждой.
— Дв-в-венад-дцать… — он не сразу справился с губами.
«За что мне это?» — подумал Олег. И услышал свой голос:
— Тут просто нет другого выхода, Антон. Если бы я был один… я бы скорее умер. Но нас восемнадцать человек. И у всех кто-нибудь есть… кто ждёт. И у меня. Это будет не очень больно. Я… обещаю.
— Не надо, — глаза Антона сделались вновь стеклянными, обречёнными, но губы ещё жили, одни — во всём существе, и шептали какие-то глупости: — Я никому не скажу… честное слово — я убегу…
До Антона оставалось два шага.
— Закрой глаза, — попросил Олег.
…Камас, войдя точно в горло, сел в брёвна — Олег бил уже поставленным на взрослого ударом… Он смотрел только в лицо Антона, но через оружие ощутил, как судорога сотрясла умирающее тело. На лезвие почти ничего не вытекло — камас рассёк не артерии, а гортань и позвоночник. Олег одержал своё слово. Едва ли убитый успел осознать что-то из того, что почувствовали его нервы. Глаза подёрнулись пылью, рот открылся уже сам собой, и из него выплыл маслянистый, густой кровавый пузырь. Лопнул с еле слышным «пок», и струйки крови потекли на подбородок, закапали на комбинезон и лезвие…
Олег качнул камас и вырвал его. Антон уютно и неспешно сел в траву у стены. Уткнулся подбородком в грудь, и волосы мокрыми прядями упали на лоб. Кровь больше не капала.
«Он спит, — сказал себе Олег, вытирая клинок. — Всё нормально, он спит. А мне пора идти. Надо уходить сейчас. Всё нормально.»
Он лгал себе. Ничего не было нормально. Ничего уже не могло теперь быть нормальным… Ничего.
* * *
Странно, но чету Олег нашёл не на Тёмном. Он прошёл какие-то две версты, никуда не сворачивая и почти ничего не видя, — лишь затем, чтобы попасть в объятья Холода и Святомира — Гоймир послал их посмотреть, кто там прётся, как кабан через заросли.
Олег даже не удивился. Кажется, он отвечал на приветствия, хлопки и поздравления. Кажется, даже смеялся. Он не спросил, почему чета здесь. И хоть как-то живо отреагировал лишь на вопрос Гоймира:
— Одно Антона не повстречал? Ну так, того…
— Да я помню, — сказал Олег, — что я, дурак, что ли? Видел, — Гоймир и Йерикка переглянулись, а Олег поспешил сказать: — Всё нормально. Я его убил. Без проблем.
Потом он снова куда-то пошёл, и, когда Йерикка, нагнав его, схватил за плечо, Олег его ударил, и Йерикка не увернулся, а лишь перехватил друга за руки, удерживая от падения в чёрный колодец, который называется обмороком…
…Все давно уже спали в наспех разбитом лагере, кроме часовых, костерка да Олега и Йерикки. Собственно, Олег рад был бы уснуть, но Йерикка, сидя рядом, костерил себя и просил прощения, хотя Олег не понимал — за что?..
— …дубина! Кровь Перунова, ну он же мне сразу показался подозрительным, так кто мне мешал его «пощупать»! Нет, поверил! Он же нас просто на дурачков взял — в каком мало-мальски крупном городе на юге нет улицы Невзгляда и Старого Квартала?! Ну и дурак же я! Надо было мне догадаться и самому его прикончить….
— Эрик, — тихо позвал Олег.
— Что? — сразу откликнулся тот, нагнувшись.
— Не говори ничего больше, я спать хочу, хватит, — попросил Олег.
— Конечно, — поспешно согласился Йерикка.
— Эрик, — снова позвал Олег, и рыжий горец почувствовал, как ладонь друга — холодная и мокрая от пота — коснулась его руки.
— Что? — снова отозвался тот.
— Пожалуйста, — голос Олега сорвался, — не уходи. Мне страшно. Мне ОЧЕНЬ страшно.
— Я буду здесь, — Йерикка твёрдо повторил: — Я буду здесь, ты спи.
— Ты не уйдёшь? Ты будешь скотиной, если уедешь, Эрик, я умру от страха…