Красный вереск

— Граната! — но Олег уже сообразил сам и прижался к камню, прикрыв голову автоматом, а когда взрыв прогремел — выстрелил в потолок из подствольника, надеясь, что тромблон успеет взвестись, хлопнуло — после разрыва ручной гранаты взрыв ВОГа казался несерьёзным, так — петарда… но кто-то отчаянно и тонко закричал, потом послушался топот убегающих ног. Богдан, вскочив на колено, повёл очередью через коридор, что-то крича в упоении, от стены до стены — и долго кто-то катился куда-то по камням…
  
Стало почти тихо. Лишь кто-то отчётливо, даже страстно как-то, повторял в темноте, захлёбываясь:
— Ой мама, ой мама, ой мама…
На нестерпимо ужасную секунду Олегу подумалось, что они с Богданом убили своих. Но справа зашипел фальшвейер, да и «ночное зрение» вернулось к Олегу — он, кстати, не сразу сообразил, что в бою не видел. То ли от напряжения, то ли от неожиданности, то ли ещё от чего… Никто не стрелял из шевелящейся тенями темноты. И Олег видел трупы на полу — трупы, совсем не похожие на трупы горцев.
Потом ребята подошли ближе — медленно, настороженно держа своих противников на прицеле. Убитые были одеты в хорошо знакомые Олегу монолитные и многоцветные комбинезоны — в такой был одет убитый им в самом начале похода разведчик хобайнов. Судя по всему, и это были они тоже.
Ближе всех на каменном полу корчился в луже крови примерно ровесник Олега. Его ливневик валялся у стены. Тромблон, срикошетив, попал ему в живот и разорвался, выхлестнув внутренности на пол. Перебирая их окровавленными ладонями, хобайн твердил безостановочно:
— Ой мама, ой мама… — на белые скулы от фальшвейера ресницы — длинные, загнутые, почти девчоночки — отбрасывали острую тень.
— Хобайны, — с отвращением сказал Богдан. — А там-то смотреть станем?
Олег кивнул. Он бы с удовольствием не пошёл сюда вообще, чтобы не слышать обморочного, полного боли и тоски, шёпота. Умирающий был похож на Холода — как похожи все здоровые, выросшие в заботе и любви дети славян. И разве вина этого парня, что о нём заботились и его любили злейшие враги его народа?! «Когда же это кончится?! — закричал Олег внутри себя. И холодно ответил сам себе: — Когда они — или мы — погибнем все.»
Второй — это в него Олег попал из автомата, кучно, в грудь — был постарше и лежал, вытянувшись в струнку, посреди коридора. Один глаз убитого остался сощуренным, на второй упала чёлка. Последний валялся шагов за десять дальше — Богдан попал ему в пояс и это он катился под уклон; впрочем, уже мёртвый. Сейчас он замер, вывернув шею, словно пытался оглянуться через плечо…
Богдан достал из ножен меч.
— Слушай… — Олег поморщился.
— Что? — Богдан посмотрел на него спокойными, ясными глазами.
— Нет, ничего, — Олег отвернулся и пошёл обратно, туда, откуда всё ещё шептал тихий голос:
— Ой мама, ой мама…
Вжих… храк! Мимо Олег прокатилась голова — вверх по коридору Богдан катил её ногой с каким-то задумчивым видом.
— а тут что-то… — нерешительно заметил он, вдруг останавливаясь: — Они нам встречь шли. По что бы так?
— Погоди, — Олег встал на колено рядом с умирающим хобайном. Тот больше не шептал — он приоткрыл глаза и смотрел на Олега неожиданно злым, яростным взглядом. Молча. И Олег смотрел ему в глаза, не следя за руками… и опомнился лишь когда услышал хлопок, а из раскрывшейся левой ладони умирающего ему под бок, в лужу крови, скатилась граната.
— Получай, сволочь… — выдохнул хобайн. И закрыл глаза вновь.
Безошибочный инстинкт бросил Олега в сторону. Он закрыл голову руками, успев увидеть, как Богдан рухнул, словно подрубленный — ногами к месту взрыва. Коротко ухнуло. Ударило по стенам градом осколков.
— Живой? — спросил Олег, приподнимаясь. Богдан неподалёку поднял фальшвейер:
— А то… Храбрый был, что ни говори!
— Была, — стеклянно ответил Олег. — Это девчонка, — и вдруг он закричал, ударив кулаком по камням: — Да что же это такое, твою мать?! Девчонка! Я снова убил девчонку! — он колотил кулаком в камень, пятная его кровью, и почти плакал: — Я снова убил девчонку, девчонку, девчонку! Да когда же это кончится?! Почему я ещё живой?!
Богдан стоял рядом. Он был полон жалости к старшему другу и даже убитой. Славяне всячески оберегали своих женщин и девушек от участия в войне, считая, что это ни в коем случае не женское дело. Но вот их враг, похоже, придерживался иного мнения.
— Не знал ты, — насупленно сказал Богдан, положив ладонь на плечо Олега, — она ж в нас стреляла, что уж…
— Почему я?! — зло ответил Олег. — За что мне такое?! Ведь это — девчонка! Я ненавижу убивать, я ненавижу эту войну, я себя ненавижу!!!
Богдан сел рядом, заглянул в лицо Олегу. Неловко попросил:
— Да ладно… ну что ты?
Олег спрятал лицо меж ладоней. Вздохнул и тоскливо сказал:
— Как же я домой хочу…
— А то, — ответил Богдан. — В обрат пойдём?
— Веди дальше, — Олег встал на ноги…
…Дальше по словам Богдана всё время надо было идти прямо, и младший двинулся следом за Олегом, который перебрался в центр коридора. Богдан шёл по левой стене и думал: «А верхом-то ещё гроза не ушла, — он взглянул на тяжёлую громаду потолка, невидимую, но ощущавшуюся всей своей каменной толщей. — Про что там Вольг раздумался? Й-ой, не свезло ему — девку убил… — он вгляделся в спину друга, который шагал впереди. — А вот идёт он, да и не помыслит, что я его люблю. Не помыслит, не знает, а я и не скажу никогда, потому… так потому, что глупо с языка звучит. Девкам так-то говорят, ну — родным ещё, не другу. Может стать, он знает, то ж правда — люблю. Не то что родителей, не то что… — он даже про себя не осмелился назвать имя её, — не то! Иначе вовсе…».
Олег не думал ни о Богдане, ни даже об убитой девчонке. Он устал — и думая об этом и о том, насколько несправедлива жизнь. Он не хотел убивать. Он устал и от этого. Всё растворилось в кровавой грязи. Вместо романтики пришло суровое и неумолимое осознание необходимости происходящего, высшей необходимости. Той самой, ради которой жгут города, и подписывают смертные приговоры, которая пугает правозащитников из тёплых кабинетов — и которая существует.
Пока они убивают — данваны не идут дальше.
Собственно, только это и осталось важным. Да ещё то, что надо рассказать Йерикке…
…Они оба допустили ошибку. Всего одну — но и её было достаточно на этой войне. Олег посмотрел влево, где ему почудилось ответвление. Оно там и БЫЛО! Но Олег, уставший уже хронически, раздражённый, думающий о другом — решил, что видит тень скального выступа. А Богдан просто был невнимателен — он полагался на Олега и не помнил этого коридора, потому что в прошлый раз его не заметил.
Олег ничего не успел осознать.
* * *
Олег очнулся довольно давно, вот только глаз не открывал. Сквозь плотно сжатые веки он видел режущий белый свет, как от софита. Лопатками и затылком чувствовал стену — бугристую, холодную… Сперва ему казалось, что он связан, но потом дошло — просто не шевелятся ни руки, ни ноги, ни шея. И он совершенно ничего не помнил. Шёл по коридору, Богдан следом — и вдруг…
И вдруг — он здесь.
«Перелом позвоночника, — с ужасом подумал мальчишка, — кранты… Сдохну здесь…»
И только потом до него дошло — голоса. Не только свет, но и голоса — два совсем мальчишеских, один уже юношеский, «подломившийся». Громко говорят на городском диалекте… или по-русски? На какое-то мгновение подумалось — он попал в аварию, всё, что было — бред…
— Как ты мог допустить, чтобы второй бежал?!
— Этот старше, опасней, я выстрелил в него…
— Надо было бить широким лучом?
— Перестань, ты же знаешь — на них действует только направленный удар, это тебе не толпу на Строод разгонять…
— Этот очнулся?
— Не должен, паралич на час гарантирован, а прошло всего минут двадцать.