Красный вереск

— Сам говоришь, что на них слабее действует. Его надо допросить.
— Его убить было надо, что он может сказать?
— Кто они такие? Откуда? Зачем пришли?
— Случайно, от грозы прятались, вот и всё. Это вообще не наше дало.
— А если этот — волхв?!
— Волхвы так глупо не попадаются.
— По-всякому бывает. Допустить ошибку сейчас, когда мы узнали наконец, где эта проклятая Дорога — это смерти подобно.
  
Олег открыл глаза — без стонов и симуляции шока. Руки и ноги по-прежнему не работали, и почти всё существо мальчишки заполнил безнадёжный страх. Не за себя, нет…
Он в самом деле лежал под переносной лампой — на полу в пещере. На ящики — небрежно брошены постели, на другие, составленные как стол — бумаги, лежит ноутбук… На «столе» сидел рыжий, как Йерикка, парнишка помладше Олега. Рядом, опираясь заведёнными за спину руками о стену, замер худощавый длинноволосый парень — ровесник Олега. И около входа, сложив руки на груди — юноша лет 17, с жёстким лицом командира. У всех троих на поясах висели пистолеты, более серьёзное оружие лежало на постелях.
— Доброе утро, — с лёгким ехидством сказал юноша. Олег, облизнув губы, кашлянул и глуховато ответил:
— С добрым… — голос показался чужим.
— Кто ты такой? — спросил вновь старший.
— Ребята, — вместо ответа сказал Олег, — вы же славяне. Вы же люди. В этой дороге — надежда для целого народа. Для вашего народа. Данваны всех выморят. Поймите же вы это!
Он не мог найти слов. Он понимал — надо найти, допустить, чтобы всё решилось до конца, не справедливо, и без того — что честного в произошедшем: после десятилетий поисков на Дорогу наткнулись одновременно и он — и поисковый отряд. Олег повторил:
— Поймите…
Они переглянулись. И одновременно уставились на Олега.
Вот что отличало их от горцев и даже лесовиков. Сейчас Олег понял это, потому что впервые увидел, лицо хобайна не в боевой обстановке.
ГЛАЗА. Цвет, разрез — всё было знакомое, славянское. Неславянским был залитый во взгляд стылый свинец. У горцев глаза от ненависти загорались тёмной синевой — словно через драгоценный камень пропускали живой свет.
Шесть свинцовых дул смотрели на Олега. И он горько сказал:
— Сволочи вы…
Страшно не было. Было очень и очень обидно.
— Убей его, — сказал старший рыжему, — он нам и правда не нужен.
Потом во лбу старшего открылась аккуратная дырочка, плеснувшая струйкой мозга и крови — и он повалился на ноги Олегу, лежавшему, как сноп.
Богдан прыгнул, в пещеру, держа «вальтер» обеими руками на уровне глаз — так учил его стрелять Олег. Пистолет грохнул ещё дважды — рыжий повалился с ящиков, как куль с мукой — тяжело и мягко. Но в тот же миг длинноволосый ударом кулака, прянув к Богдану, вышиб у него пистолет и схватил с ящиков листовидный тесак, одним движением стряхнув с того ножны — и тут же ударил.
Богдан не успел, добраться до меча. Он отразил удар камасом, и два клинка вновь столкнулись со скрежещущим лязгом. Длинноволосый был выше, он наступал, рубя сплеча — в какой-то момент его тесак концом грубо воткнулся в левое бедро горца и змеёй отдёрнулся, нанеся широкую рану.
Не сразу Олег понял, что Богдан подставился специально — выиграв мгновение, он обнажил меч — и снёс руку хобайна вместе с тесаком ниже плеча.
Этому горских мальчишек учить было не надо — принять рану и достать врага.
Но и хобайна ковали из той же стали, хоть и другие кузнецы. Он не закричал, не посмотрел на кровь, струйками брызнувшую из обрубка, даже в лице не изменился. Левой рукой он схватился за клапан пистолетной кобуры, надеясь успеть сейчас сделать то, на что в начале боя не хватило времени.
Стремительным круговым махом Богдан отрубил ему голову, и хобайн рухнул на пол, успев вытащить оружие на треть.
— Вольг! — Богдан метнулся к лежащему с виноватой улыбкой другу, не обращая внимания на кровь, стекающую в кут по ноге. А рыжеволосый, поднявшись из-за ящиков, держал в руке пистолет. Правая рука у него висела безжизненно…
— Сзади! — крикнул Олег, и Богдан метнул камас даже не обернувшись — в полуприсяде, через плечо, левой рукой. Рыжеволосый словно бы окаменел. Потом начал медленно валиться назад с умиротворённым лицом, стреляя из пистолета в пол — ракетные пули плавили камень, и кислый запах, плыл по пещере.
— Что с тобой?! — Богдан стащил в сторону с ног Олега убитого хобайна.
— Парализовало, — поморщился Олег и пояснил: — Двигаться не могу, пройдёт где-то через полчаса… Вот что, слышишь? — сказал он так, словно Богдан был далеко и мог не услышать: — Иди отсюда. Ищи наших. Скажи Йерикке — пусть заглянет в тот коридор, где мы с тобой встретились, он поймёт там, что к чему… А я отлежусь и догоню вас…
Не верил Олег в это — но Богдана надо было отослать. Между тем тот ответил абсолютно естественно:
— Поволоку волоком. Уж как-нибудь…
— Не валяй дурака, блин! — прикрикнул Олег. — Я на полпуда тяжелее тебя, а с оружием и прочим — вообще, да и ранен ты…
Последнее он говорил, уже когда Богдан волок его, обвешавшись своим и Олеговым оружием и снаряжением. Тащил, сопя и что-то бормоча. Потом — уже с «порога» — очередью долбанул по ящикам, раскурочил ноутбук и зло сообщил:
— На добрую память.
Тащить Олег было тяжело — ясней ясного по дыханию. Кут у Богдана отчётливо чавкал, и он часто отдыхал.
— Перевяжи, — попросил Олег во время очередной остановки, — ведь свалишься.
— Ага, — благодарно сказал Богдан, садясь, — я разом…
— Слушай, — воззвал к нему Олег, пока Богдан бинтовал ему ногу, — ну тут-то под стеночкой меня и оставь…
— Не лезь, и так тяжело, — попросил Богдан. Хотел ещё что-то добавить, но по коридору прокатилось отдалённое и явственное:
— Догна-а-ать!
— Так, — выдохнул Олег. И заорал на Богдана, который поспешно затягивал ремни кута: — Пошёл на х…!
— Кусай за х…! — огрызнулся Богдан подхваченным у Олега же выраженьицем. — Поехали ещё…
— Да бесполезно же! — простонал Олег, но Богдан уже волок его, а в отдалении отчётливо стучали торопливые шаги сразу нескольких бегущих, и эхо множило их. — Беги, дурак!
Богдан упал, выругался. Снова подхватил Олега, поволок ещё несколько саженей… Оружие, снаряжение, парализованный друг — всё это вдруг превратилось в неподъёмную тяжесть. Пальцы соскальзывали с плеч и ворота Олега, словно с намыленного стекла.
— Испробуй двигаться, Вольг! Ну разом? — горячо, почти остервенело, попросил он.
— Не… могу-у-у-у… — Олег чувствовал, как по всему телу от нервного напряжения выступил пот. Но тело — сильное, послушное, ловкое — не повиновалось мозгу. — Не мо-гу…
— Вольг! — Богдан оставался рядом, он всматривался в коридор. — Ну испробуй! Ты же можешь, ты всё можешь, коли пожелаешь-то!
— Не мо-гу… — прохрипел Олег, плача от отчаянья и бессилья. — Бе-ги…
— Сгинешь, коли не сдвинешься! — кричал Богдан.
— Иди, — вдруг спокойно ответил Олег. — Вое к чёрту. Пусть так. Ты только скажи Йерикке, что я просил, это важно.
Богдан осёкся, и наступила тишина… но лишь на миг. Потом он сорванно закричал, задыхаясь от ярости:
— Умереть хочешь?! Добро — умирай! Умирай, что ж! Да вот не один ты умрёшь! Меня-то разом тоже сведёшь!
— Ну что ты плетёшь?! — с усталым, раздражённым отчаяньем спросил Олег, вслушиваясь в шаги — уже не бегущие вдали, а близкие и осторожные. — Что ты…
— Вот то! Коли ты не пойдёшь — так и мне оставаться! Вот разом одно возле тебя и умру!
— Зачем тебе помирать-то?! — Олег плюнул в сторону. — Ну зачем, дубина?!
— Да затем, что друг я тебе! Вот затем, что как брат ты мне! Пойдёшь или нет?! Пойдёшь?!
Эти крики и мольбы были до идиотизма нелепы. Олег не видел липа Богдана, но хорошо его себе представлял — отчаянное, умоляющее. И — верящее. Он верил в Олега, верил Олегу до такой степени, что не принимал доводов разума.
Олег промолчал. Но, промолчав, он, насилуя своё тело, собрал в кулак всю волю, всю злость на мускулы, сейчас похожие на тряпки. Ему казалось, что он тянет себя из бездонного болота.