Кубанская конфедерация. Пенталогия (СИ)
Раннее утро, городок поливает мелкий и противный дождик, в комнате сыро и неуютно. За мной и гатчинскими офицерами приходит порученец Шарипова и говорит, что генерал чрезвычайно занят, ведёт допрос коммунаров, захваченных во время вчерашней облавы в районе Вартемяги. У нас есть выбор: или переговорить с Шариповым прямо сейчас, не отрывая его от основного дела, то есть топать в просторный пыточный подвал под штабом, который недобрым словом поминают горожане, или ждать ещё сутки, пока генерал не освободится. Терять понапрасну время не хотелось, нам пришлось последовать вслед за генеральским порученцем, и разговор с высоким местным начальством произошёл совсем не в той комфортной обстановке, какая могла бы быть.
По крутым ступеням нас ведут в подвал. И мы оказываемся внизу, где пахнет плесенью, человеческими испражнениями и свежей кровью. Через открытые окошки вниз проникает тускловатый свет, слышны чьито стоны, крики, сопение и характерные звуки ударов по человеческому телу. Глаза быстро привыкают к лёгкому полусумраку, и к нам подходит сам генерал Шарипов, скуластый брюнет лет около сорока, крепкий мужчина с измождённым серым лицом, в этот момент похожий то ли на вампира, то ли ещё на какуюто нечисть. Он не говорит приветственных речей, резкими движениями оправляет измятый китель, откатывает рукава испачканной белой рубахи, за ним рукава униформы и задает вопрос:
– Кто из вас командир разведчиков с Кубани?
Голос генерала звучит глухо и устало. Я делаю полшага к нему навстречу и представляюсь:
– Капитан госбезопасности Кубанской Конфедерации Александр Мечников.
Я ожидаю, что будут какието расспросы относительно моих целей и положения дел в мире. Но, видимо, Шарипова это нисколько не интересует, и он задает новый вопрос:
– Вы хотите попасть в Москву и получить возможность переговорить с нашим диктатором?
– Так точно!
– Сколько с тобой людей?
– Одна рота, сто двадцать бойцов.
Генерал чтото пробормотал себе под нос, оглянулся на стенку, подле которой его солдаты избивали нескольких коммунаров, вновь обратил своё внимание на меня и, почемуто развеселившись, сказал:
– Через неделю твой отряд должен быть на въезде в Парголово. Так и быть, отправлю вас с первым же караваном на столицу, а там – всё в ваших руках. Мне вами заниматься неинтересно, других, более важных дел выше крыши.
– Понятно. Через неделю мой отряд будет в Парголове.
Шарипов чуть кивнул и направился в другой угол подвала, а мы остались на месте. Непонятная ситуация: ни здравствуйте, ни до свидания, ни как дела. Три вопроса и одно решение. Складывается впечатление, что я попал в какуюто психоневрологическую клинику, где явно нездоровые на всю голову люди живут по какимто своим, только им одним известным законам. Остаётся надеяться, что в Москве всё будет иначе и там нас встретят нормальные граждане, а не мясники вроде этого непонятного генерала.
Нас никто не отпускал, и о том, что аудиенция окончена, не извещали. Осталось только стоять на месте, ждать дальнейшего развития событий и наблюдать за работой доморощенных палачей из спецвойска, которые чем придётся избивали своих пленников и задавали им одни и те же вопросы. Где ваш лагерь? В ответ бульканье. Лежащий на бетонном полу человек, пожилой мужичок, может, и был бы рад ответить, но у него это не получается. Новые удары, мужичка бьют палками и ногами, разбивают ему все жизненно важные внутренние органы и за минуту превращают в кусок мяса. Где ваши схроны? Сколько вас? Кто вам помогает? Ответа нет. Пленник умер.
Гатчинцы смотрят на меня, а я на них. Для чего к пленным коммунарам применяются такие жёсткие меры, мне и офицерам непонятно. Мы разведчики, и тоже умеем быть жестокими ради того, чтобы быстро получить ценные сведения, но то, что мы видим, – это просто бессмысленное месилово, которое не приносит москвичам ничего, кроме страха горожан и ненависти тех, у кого хватило силы воли на поступок и уход в лес. При такой политике генерала Шарипова скоро здесь полыхнёт так, что спецвойско столкнётся с дубиной народной войны и, скорее всего, оно потерпит поражение.
– Извините, – к нам подскочил порученец, – генерал задержал. Пройдёмте наверх.
По всё тем же крутым ступеням мы выходим наружу, вдыхаем полной грудью свежий воздух, идём к бараку, где мы жили и где остались наши лошади, и я спрашиваю порученца:
– Тебя как зовут, парень?
– Миша Закая, – ответил он. – А что?
– Надо знать, с кем говоришь, вот и спросил. Скажи мне, Миша, для чего пленников так тупо бьют и на горожан виселицами ужас наводят?
– Что, думаете, мы безмозглые садисты? – усмехается порученец.
– Мелькала такая мысль.
– Мы не моральные уроды, товарищ капитан, и то, что делается, – это стандартная практика, опробованная годами ещё с тех времен, когда наш лидер Степанов Московскую область в кулак собирал. Сначала ломается старый режим, уничтожается вся местная политическая элита, а народ лишают практически всего: урезают пайки, угнетают и загоняют под пресс. Граждане нас ненавидят, а спецвойско жёстко давит любое сопротивление или даже намёк на него. Наши солдаты напоказ всех вешают, калечат, бьют и занимаются всякой грязной работой. Затем, как раз перед тем, как начнётся реальный мятеж всего местного населения, а мы этот процесс отслеживаем, из центра появляется добрый начальник. Этот высокопоставленный и солидный чин с кучей званий и регалий принимает жалобы населения. Генерала понижают в звании и отзывают из этого района куда подальше. Двухтрёх солдат и десяток местных полицаев при большом скоплении народа расстреляют, местной элите и специалистам, которые уцелеют, вернут часть привилегий – и всё, после этого территория окончательно под нами. Наверху есть спаситель и заступник, который станет главой района, под ним все остальные, готовые исполнять его приказания, а отряд спецвойска, проклинаемый всеми жителями, возвращается на свою базу.
– Это получается, как игра в доброго царя и злых военных, которые бесчинствуют по собственной тупости?
– Она самая. Как там у Некрасова: «Вот приедет барин, он нас и рассудит».
– Хм, мотив ваших поступков ясен. Благодарю за разъяснения.
– Не за что. Вы генералу понравились, так что можно и приоткрыть этот маленький секрет нашего рода войск, тем более что гатчинский Старик про наши методы давно знает.
– Странно, мы с ним разговаривали, и он об этом ничего не говорил.
Миша усмехнулся:
– Наверное, вам и помимо этого было о чём поговорить. Кстати, товарищ капитан, а у вас разве нет карательных войск?
– Нет. Госбезопасность все недовольство и сепаратизм в зародыше давит, а в тех анклавах, которые к нам присоединяются, войскам Конфедерации почти всегда рады.
– Хорошо вам, а у нас, как видите, всё несколько иначе. Нет времени на создание положительного имиджа и культурноэкономическое проникновение на территорию близлежащих государственных образований, вот и приходится действовать быстро, кроваво и жёстко.
«Да уж, – подумал я в тот момент, – диктатуры разные бывают, и, когда наши олигархи шипят о том, что в Конфедерации попираются права человека, они не понимают того, что всё может быть гораздо хуже. Вот бы их сюда, в Сестрорецк, на перевоспитание, наверняка, если бы выжили хотя бы пару недель в местных условиях, потом всю жизнь на Симаковастаршего как на святого с христианской иконы молились бы».
Мимо нас по дороге прошёл взвод солдат из спецвойск, и я обратил внимание на то, что ранее мне казалось простой случайностью: в частях спецвойска не было людей со славянской внешностью. Я посмотрел на молодого Закаю, который, видимо, всё же был какимто родственником полковника с парохода «Выборг», и спросил его:
– Миша, я смотрю, что в вашем подразделении сплошь азиаты и потомки кавказцев. Это случайность или както связано с политикой вашего правительства?
– А вы не нацист, случайно? – улыбнулся он.
– С утра им не был, а теперь смотрю на вас и ваши методы и начинаю подумывать о вступлении в их ряды. – Я тоже улыбнулся в ответ.