Бесславные дни (ЛП)
Когда сигнальщик опустил флажки, нос истребителя Синдо нырнул вниз. При посадке самолет подпрыгнул, отчего не сумел зацепиться за первый тормозной трос, но второго он не пропустил. "Зеро" дернулся и замер.
Синдо сдвинул "фонарь" кабины и вылез. Техники тут же взяли самолет под свою опеку, спешно отталкивая его с палубы, дабы он не мешал приземляться остальным. Синдо быстро покинул верхнюю палубу. Качка корабля была так же привычна для него, как дыхание.
Внутри его встречал коммандер Гэнда.
- Было что-нибудь необычное? - спросил он.
- Нет, господин. - Синдо помотал головой. - Самое интересное, что мы видели, это кита. Сначала мы решили, что это американская подлодка, но это оказался кит.
- Ясно. Фонтаны, которые они выбрасывают, могут поначалу смутить. Но американцы не строят подводные лодки с плавниками. - Коммандер усмехнулся.
Синдо позволил себе легкую улыбку. Плавники... Где Гэнда набрался этих глупостей? Улыбка долго не продержалась, Синдо вообще редко улыбался. Он сказал:
- Прошу прощения, господин, но такие патрули стоят нам слишком много топлива. Насколько вероятно, что мы сможем засечь противника?
Гэнда лишь пожал плечами.
- Не знаю, лейтенант. Вы, строго говоря, этого тоже знать не можете. Поэтому мы и здесь: выяснить, насколько вероятно, что американцы сунут свои длинные носы туда, где им больше не место. Мы многое узнаем, если встретим их... и многое узнаем, если не встретим.
- Да, господин, - ответил на это Синдо. Этот ответ показывал, что он никогда не посмеет спорить с непосредственным командиром. Своё мнение лучше держать при себе. Если Гэнде будет интересно, он сам попросит его высказать.
Но просить Гэнда не стал.
- Не забудьте написать рапорт. Приложим его к остальным и поглядим, какая вырисовывается картина.
- Есть, господин, - повторил Синдо и с идеальной точностью, как при недавней посадке отсалютовал коммандеру. Как и прежде, он подчинялся чужой воле, а не собственным желаниям. На это он лишь мысленно пожал плечами. Военная служба подразумевает подчинение чужой воле.
Солнце тонуло в водах Тихого океана. Джим Петерсон вытащил изо рта гвоздь и прибил доску к брусу. Конечно, он бы предпочел размозжить этим молотком голову какому-нибудь япошке. Но охранники стояли по другую сторону забора из колючей проволоки, огораживавшего лагерь военнопленных, который вырос неподалеку от Опаны - самой северной точки Оаху. Отсюда и до самой Аляски был только океан. Приглядевшись, Петерсон мог бы заметить набегавшие на берег волны.
Он вколотил ещё один гвоздь, чтобы доска держалась крепче. Нужно было убедиться, чтобы барак, в котором он будет жить, стоял крепко. Он должен быть уверен, что этот барак не будет протекать во время дождя. О том, чтобы в нём было тепло, Джим мог не переживать. Здесь не так, как на материке. И это хорошо, потому что япошки меньше всего думали о том, чтобы пленным было тепло.
Он прибил ещё одну доску, за ней ещё одну, и ещё. Он работал, пока япошка за колючей проволокой не протрубил в горн. Этот козел решил, что он как минимум Луи Армстронг, так как добавил в обычный сигнал отбоя немного диксиленда. Ну не бред ли: япошка, который обожает джаз? Петерсон много всякого безумия повидал, но это переходило все границы.
Военнопленные выстроились, чтобы вернуть инструмент. Охрана вела строгий учёт каждого выдаваемого утром молотка, каждой пилы, каждого долота, топора, отвёртки и плоскогубцев. Если при возврате баланс не сходился, начинались неприятности. Парня, который пытался припрятать в кармане долото, избили до полусмерти. Нужно быть конченным дебилом, чтобы пытаться вырваться с оружием, вроде этого, но этот юный Эйнштейн решил рискнуть. За свою тупость он расплатился сполна и до сих пор лежал в лазарете.
Петерсон без возражений вернул молоток. Не важно, какие фантазии роились в его голове, он всё равно ничего не сможет сделать против вооруженных япошек. Те расстреляют его сразу же, только попробуй он сделать хоть что-нибудь с этим сержантом, который сейчас исписывал гроссбух странными закорючками.
В той же очереди, что и Петерсон, в паре человек позади, стоял През МакКинли. Он вернул японскому сержанту ножовку. После чего они вместе вернулись в палатку, взяли миски и ложки и встали в другую очередь, на ужин. Марш до Опаны показал, что их решение держаться вместе оказалось правильным. Японцы совершенно не озаботились питанием военнопленных на всём пути через остров. Те крохи, что они бросали, сильные тут же пытались отнять у слабых. Двое всегда будут сильнее волка-одиночки. Поэтому их никто не грабил. До Опаны они добрались без проблем. Вдоль шоссе Камеамеа падали без сил и лежали самые слабые и оголодавшие. Они были настолько слабы, что даже не сопротивлялись, когда япошки их добивали.
Здесь в лагере, плечо товарища оказалось ещё важнее, чем на марше. Товарищ займет за тобой очередь, если тебе вдруг приспичило по нужде, либо ты просто опоздал. Товарищ, возможно, поможет сбежать. Первая обязанность любого пленного - попытаться сбежать. Впрочем, никто особо и не пытался. Даже с учетом Женевской конвенции, охрана имела полное право пристрелить любого, кто попытается сбежать и не сможет. Но так как японцы никаких конвенций не подписывали, никто не стал выяснять, что они станут делать в этом случае.
- Интересно, какими деликатесами будут угощать сегодня? - сказал Петерсон. - Фазан под стеклом или бифштекс из вырезки, как думаешь?
- Завали ебало, - подал голос кто-то сзади.
- Могу я помечтать или нет? - возразил Петерсон, стараясь держаться вежливо.
- Пока я слышу, нет, блин. - Солдат явно не обратил на эти попытки внимания.
Спор был готов перерасти в драку, но не перерос, так как сам Петерсон слишком устал и был голоден, чтобы развивать эту тему. Он сказал МакКинли:
- Некоторые совсем шуток не понимают. - Он говорил негромко, так, чтобы остальные озлобленные заключенные его не слышали.
- Бифштекс из вырезки... не знаю, то ли смеяться, то ли самому тебя отпиздить, - ответил ему МакКинли. - Когда голоден, к еде относишься очень серьезно.
Петерсон понял, что переступил какую-то черту, раз даже его друг указал ему на это. Здесь шутки про фазанов и стейки были равносильны шуткам про чью-то мать там, в обычном мире. Шутить так, значило нарываться на неприятности. Но, если не относиться к происходящему с юмором, здесь можно быстро поехать крышей.
Когда очередь пришла в движение, его ход мыслей сразу же сменился. Желудок зарычал будто волк. Пришлось крепко закрыть рот, чтобы оттуда по подбородку не потекла слюна. Он понял, что относился к еде так же серьезно, как През МакКинли, как тот оскорбившийся на его слова сучонок, как все остальные бедняги, стоявшие рядом с ним. Это самый прекрасный лагерь для военнопленных в мире, но кому какое дело?
Джим опустил глаза и посмотрел на собственную миску. Она была сделана из дешевой покрытой белой эмалью керамики. Из какой-нибудь китайской забегаловки привезли. Он ел чоп-суэй из таких мисок множество раз. От мыслей о чоп-суэй слюна потекла ещё сильнее. "Кажется, я и правда переборщил с этой шуткой", - подумал он.
Коки вываливали еду в миски подходивших один за другим заключенных. Петерсону было интересно, как они устроились на эту должность. Они работали поварами ещё до капитуляции или япошки просто указали на них, сказав: "Ты и ты"? В любом случае, он им завидовал. Если кому и хватало еды, так это кокам.
"Шлёп!" - порция еды упала в миску. "Шлёп!". Петерсон стал ещё на одного человека ближе. "Шлёп!". И ещё на одного. "Шлёп!". И ещё. "Шлёп!". И ещё. "Шлёп!". И вот его очередь.
Петерсон вышел из очереди, жадно разглядывая свою порцию. МакКинли позади него занимался тем же самым. Рис, немного бульона и какая-то зеленая дрянь, по виду, не совсем растительного происхождения. Похоже то ли на траву, то ли на папоротник, то ли на сорванные листья, сваренные вместе с рисом. Для Джима не было никакой разницы, что это такое. Он выпил весь бульон до капли и съел весь рис до последнего зернышка, съел каждую травинку, чем бы она там ни была.