Разрушена (ЛП)

 Был ли он здесь? Он вернулся? Он бы искал меня, я уверена в этом. Кроме того, Грегори сказал, что он вернется только завтра. Даже если он мне не нравится, у него нет причин лгать об этом.
 Я захожу внутрь и закрываю за собой дверь. Чувствую здесь запах Себастьяна, его лосьон после бритья просто задерживается на коже и дереве.
 На его столе нет телефона, и мне интересно, есть ли здесь вообще стационарная линия или они пользуются только своими мобильными телефонами. Его стол убран, кроме ноутбука и стопки бумаг, удерживаемых на месте жутким пресс-папье в форме черепа в углу.
 Бросив взгляд на дверь, я открываю крышку ноутбука. Я знаю, что это глупо, я уверена, что мне понадобится пароль для доступа к нему, и я это делаю. Я не утруждаю себя попытками угадать это, а вместо этого закрываю ноутбук откидываюсь на спинку сиденья, вытягиваю ноги, стараясь не смотреть на пустые глаза черепа, которые, кажется, наблюдают за мной.
 Мое колено натыкается на что-то шершавое, и я отдергиваю его назад. Я лезу под стол, наклоняясь, чтобы посмотреть, что это такое.
 Хотя уже темно, я вижу импровизированную полку. На ней что-то есть, и я протягиваю руку. Мои пальцы касаются прохладного, гладкого металла. Мне требуется минута, чтобы понять, что это такое, мне требуется время, пока моя рука не обхватывает ствол, чтобы понять.
 Со вздохом я отстраняюсь, немного откатывая сиденье назад. Я снова смотрю на дверь, делаю успокаивающий вдох.
 Почему у него пистолет? Зачем ему пистолет?
 Я снова протягиваю руку и заставляю себя ухватиться за него, чтобы вытащить. Я положила его себе на колени. Я видела оружие только по телевизору. Странно видеть его таким, чувствовать его тяжесть у себя на коленях. Чтобы знать, какой вред это может нанести.
 Я кладу его обратно в тайник, расстроенная своим открытием, и встаю. Я больше не хочу здесь находиться. Я выхожу и закрываю за собой дверь, возвращаюсь в свою комнату и остаюсь там до девяти вечера, когда голод и скука заставляют меня покинуть мое убежище.
 Из патио доносится запах горящих дров, и я вижу затылок Грегори. Он сидит один, наблюдая за потрескиванием огня и потягивая свой напиток. Рядом с его креслом есть пустое место.
 Я тихо иду на кухню и делаю себе второй бутерброд за день. Я планирую отнести его обратно в свою комнату, но когда я захожу в гостиную, он зовет меня по имени.
 — Хелена.
 Он не оборачивается, но, должно быть, услышал меня, как бы тихой я не старалась быть.
 Я подумываю проигнорировать его и броситься обратно наверх, но я не могу провести следующие несколько лет своей жизни в своей комнате. Мне придется научиться быть с ним. Итак, я выхожу на улицу и сажусь рядом с ним. Я ставлю тарелку на колени и беру свой бутерброд с сыром и листьями салата, скучный, но то, что я люблю, и откусываю хрустящий кусочек. Я жую, изучая огонь.
 Грегори встает, берет второй стакан и наливает мне виски.
 Я откусываю еще кусочек.
 — Только ты и я на острове, Хелена, — говорит он.
 Я смотрю на него, проглатываю набитый рот.
 — Тебя это пугает? — спрашивает он.
 — А должно ли?
 Он пожимает плечами, делает глоток виски и снова поворачивается к огню: — Сегодня все убираются с острова.
 — Почему? Что произойдёт сегодня? И почему ты здесь?
 — Ну, я здесь, потому что ты здесь, и потому что сегодня день рождения Себастьяна.
 — Его день рождения? — я даже не знаю, какой сейчас месяц, мое время разбито на дни, утра, дни, вечера и ночи.
 Грегори кивает, поворачивается ко мне, смотрит на мой сэндвич: — Выглядит восхитительно, — саркастически говорит он, поднимая брови.
 — Так и есть, — откусываю огромный кусок, хрустлю листьями салата и обдумываю, что же такого важного в этом дне.
 Это день, когда его мать покончила с собой.
 Интересно, она специально выбрала этот день? Я не могу себе представить, что это было сделано для того, чтобы навредить Себастьяну. Я предполагаю, что она оплакивала потерянного сына.
 — Почему ты не ешь мясо? — спрашивает Грегори.
  
 — Однажды у меня был домашний ягненок.
 — А, — он улыбается, и это искренняя улыбка, — Дорогая мамочка заставила тебя съесть ее?
 Моя улыбка исчезает, и я думаю, что могу подавиться кусочком во рту.
 — Ха. Я прав, — говорит он.
 Огонь потрескивает, и полено скатывается с аккуратно сложенного треугольника. Он тянется за кочергой и сует ее обратно в огонь.
 — Как ты узнал? — спрашиваю.
 — Просто предположение, учитывая обстоятельства.
 — Учитывая что?
 — Учитывая, что женщины семьи Уиллоу должны отказаться от своих собственных дочерей. Это матриархальная линия.
 Он прав.
 — Я никогда об этом не думала, — откладываю остатки своего сэндвича и беру виски. Я делаю глоток. Он горит, но мне нравится ощущение, как он гаснет, — Наверное, у нас обоих есть самая дорогая мамочка.
 — Если это ты, ты сделаешь это? Посадишь своих дочерей на эти блоки? — он поворачивается ко мне.
 Я изучаю его и думаю, что это первый раз, когда я вижу настоящего мужчину за высокомерным фасадом мудака.
 — Если бы это был ты, ты бы сделал это? Забрал одну из нас? — возражаю на его вопрос.
 Он отводит взгляд, выдерживает минуту, прежде чем снова поворачивается ко мне, чтобы ответить: — Я не знаю. Да. Возможно.
 — Нет. Я бы не стала, — говорю я без малейшего сомнения.
 — Даже если бы дело дошло до этого или потери всего? Твоя семья была бы уничтожена.
 — В финансовом плане. Уничтожена в финансовом плане.
 — Конечно, но подумай об этом. Скажи, что это был Итан. Скажем, он родился первым. Если бы твоя мать отказалась, ты думаешь, Люсинда отступила бы и оставила все как есть? Не заплатила, забрала Уиллоу-хаус и que sera sera?( прим.с французского: будь что будет), — он наклоняется ко мне, — Или ты думаешь, что она была бы более злобной, чем это?
 Я содрогаюсь от этой мысли.
 — Я не поступлю так со своими дочерьми.
 Если они у меня вообще есть.
 Я отбрасываю эту мысль прочь.
 — Я думаю, мы увидим, когда придет время, — говорит он, откидываясь на спинку стула и снова переводя взгляд на огонь.
 — Почему ты остаешься здесь? Я имею в виду, что здесь ты находишься в тени своих братьев. Вы молоды, образованны, я думаю?
 Он кивает, не отрывая взгляда от огня.
 — У тебя есть деньги. Почему бы тебе не уйти? Сделай что-нибудь. Что-нибудь. Делай, что хочешь.
 — Откуда ты знаешь, что это не то, чего я хочу? — он поворачивается ко мне.
 — Ты имеешь в виду свою очередь с невольной Девушкой Уиллоу?
 — Я не уверена, что она так уж не хочет.
 Я сглатываю, чувствую что-то в животе, что-то тревожное.
 И когда он заговаривает в следующий раз, в его голосе звучат нотки триумфа.
 — Есть что-то пьянящее в обладании человеком, Хелена. Кто-то вроде тебя.
 Я смотрю ему в глаза, пытаясь понять его. Он более прямолинеен, чем я ожидала. Но я знаю, что ему тоже нравится трахаться со мной, и я знаю, что ему это легко.
 — Я наблюдаю за тобой, — продолжает он, — Наблюдаю за тобой с ним. Следи за своим лицом. Я вижу, как ты смотришь на моего брата, даже когда он твой тюремщик. Я тоже смотрю, как он держит тебя, — он делает паузу, делает вдох, не сводя с меня глаз, — И знаешь что? Я тоже этого хочу.
 Я вздрагиваю от его слов и не знаю, что сказать. Не знаю, стоит ли мне встать, убежать и запереться в комнате Себастьяна. Не знаю, должна ли я сказать ему, что он болен. Потому что я не думаю, что он просто издевается надо мной, не прямо сейчас.
 — Ты ревнуешь к своему брату?
 — Я не ревную, — он качает головой, — Я не завидую ему. Я просто хочу кусочек этого.
 Мой разум блуждает по аналогии с Алексой 2.0 и праздничным тортом Себастьяна.
 — Как праздничный торт? — я не знаю, почему я это говорю.
 Грегори широко улыбается: — Если бы только это было так просто, как праздничный торт, Хелена.