Разрушена (ЛП)

Часть 70 из 77 Информация о книге

Двадцать третья глава
Хелена
Себастьян не вернулся, когда я проснулась. Все тихо, и взгляд в окно говорит о том, что еще ночь.
Я встаю, обнимаю себя руками, чтобы не замерзнуть. Часы на тумбочке показывают, что сейчас чуть больше трех часов ночи. Я подхожу к окну, выходящему на задний двор дома. Даже в темноте я вижу, что участок просторный.
В ванной я брызгаю водой на лицо, думая, где же Себастьян. Интересно, как я заснула.
Когда я открываю дверь, в доме тихо. Такое ощущение, что здесь вообще никого нет.
Я выхожу в коридор и иду к лестнице, останавливаюсь у дверей библиотеки, вспоминая.
Уже темно, я не вижу света из-под двери. Я босиком, поэтому не издаю ни звука, но это неважно. Вокруг никого нет, только одна лампа, оставленная в гостиной, и несколько стаканов, оставленных в качестве доказательства того, что здесь кто-то был.
Я крадучись спускаюсь по лестнице и иду к входной двери. Она не заперта, я открываю ее и с облегчением обнаруживаю, что машина, на которой мы приехали, все еще припаркована на том же месте, что и тогда, когда мы приехали.
Я выдыхаю, но что я думала? Что Себастьян оставит меня здесь?
В большой столовой горит еще одна лампа. Здесь стоят чистые хрустальные фужеры, фужеры и разнообразные бокалы для вина, готовые к тому, чтобы их убрали утром. Я предполагаю, что дверь, ведущая из столовой, - это кухня, и под дверью виден слабый свет.
Я знаю, что это может быть любой из них. Итан, Люсинда или Грегори, но я все равно иду к ней и слегка приоткрываю ее.
Но и эта комната пуста.
На стойке стоит бутылка виски, на столе - два стакана, в каждом из которых остатки янтарной жидкости. Этикетка знакомая. Это та марка, которую пьют Себастьян и Грегори.
Найдя чистый стакан, я наливаю себе на два пальца. Не знаю почему, мне это не нравится, но я беру его, сажусь в одно из кресел за столом и делаю глоток.
Я не знаю, где Себастьян. На двери не было замка, чтобы я могла ее закрыть, но, может быть, он не знал, в какой комнате я нахожусь. А может, он опять так много выпил, что отключился в одной из других спален.
Тут открывается дверь на кухню, и врывается порыв холодного ветра.
Мое сердце подпрыгивает к горлу, когда Грегори входит внутрь.
Он выглядит таким же потрясенным, как и я, и проходит минута, прежде чем он закрывает дверь и, кажется, возвращает себе самообладание, что он делает быстрее, чем я.
— Где твой телохранитель? — спрашивает он, едва оглядываясь по сторонам, пока идет к раковине и поливает водой окурок своей сигареты, а затем выбрасывает его в мусорное ведро.
— Почему ты куришь?
— Почему бы и нет?
Он поворачивается ко мне лицом, прислоняется спиной к стойке.
— Ты беспокоишь о моем здоровье? — спрашивает он.
Он смотрит на мое виски, приносит бутылку и садится напротив меня. Он наливает в один из двух стоящих там стаканов и проглатывает все, прежде чем налить еще.
— Ты тоже слишком много пьешь, — говорю я.
— Много осуждаешь?
— И ты, и твой брат.
Нацепив на лицо фальшивую улыбку, он делает еще один здоровый глоток.
— Думаешь, тебе стоит быть здесь? Наедине со мной? — спрашивает он.
Я изучаю его и снова вижу его, того сломленного мальчика за сердитым, жестким фасадом.
— Почему ты здесь, Грегори? В доме Люсинды?
— Я не чувствовал себя желанным гостем на острове.
— А здесь тебе рады?
Он пожимает плечами.
Я опускаю взгляд на янтарную жидкость, покручиваю ее в руках, затем делаю глоток.
— Это помогает? — спрашиваю я.
— Что помогает?
— Если я выпью достаточно, все пройдет? Я забуду? — спрашиваю я. Я смотрю в его странные глаза, такие темные, с крапинками яркой бирюзы.
— Только на время, — говорит он.
Он проглатывает содержимое своего стакана и жестом просит меня сделать то же самое.
Я поднимаю его и делаю это, хотя он адски жжет, и он наливает мне еще.
— Это хорошая Девочка-Уиллоу.
— Прекрати это. Просто прекрати.
— Почему?
— Потому что это не ты. Ты не придурок, хотя ты из кожи вон лезешь, чтобы вести себя как придурок.
Он фыркнул: — Вот тут ты ошибаешься, Хелена. Я придурок и засранец, но не больше, чем мой брат.
— Где он?
Он пожимает плечами: — Я не хранитель Себастьяна.
Мы сидим в тишине в течение долгой минуты.
— Ты ошибаешься, — говорю я.
Он поднимает бровь.
— Ты не являешься ни тем, ни другим. Я вижу тебя, Грегори. Я вижу дальше того образа засранца, который ты любишь на себя напяливать. Это всего лишь прикрытие, и я вижу его насквозь.
— Правда? — он пьет.
Я делаю еще глоток, хотя чувствую алкоголь.
— Да, правда. То, что ты сказала, когда мы были на том пляже, я понимаю, что ты хочешь этого. Хотела этого дурацкого поцелуя. То, что делает Себастьян, я знаю, это нечестно, не по отношению к тебе.
— Справедливо, — фыркнул он, — Жизнь ни хрена не справедлива, Хелена.
— Это не так, — я молчу, обдумывая свои слова.
— Ты знаешь, если он найдет тебя здесь со мной, он будет в бешенстве, — говорит Грегори.
— Тебе на это наплевать, — говорю я.
— А тебе?
— Я думаю, иногда мне легче, потому что он заставляет меня. С тобой. Когда он говорит мне, это проще.
Я ставлю стакан на край стола, сосредоточившись на нем, а не на нем.
— Даже когда он наказывает меня после.
Когда я наконец поднимаю глаза, я вижу, что он смотрит на меня.
— Чего ты хочешь, Хелена?
Я пью из своего бокала. Я не отвечаю.
— Что ты здесь делаешь? — продолжает он, — Со мной?
— Ты мне небезразличен, Грегори.
— Чушь.
— Это не чушь. Это так.
Его глаза ищут мои: — Но ты любишь его.
Я киваю.
Он отодвигает свой стул, скребя плитку.
Я тоже встаю и ловлю его руку, когда он поворачивается, чтобы уйти: — Подожди.
Он смотрит вниз на мою руку, обхватившую его запястье, затем поднимает взгляд на меня.
— Чего ждать? — спрашивает он.
Он смотрит на меня так, как будто что-то ищет. Как будто он ищет, как вы ищете буй, когда вы слишком далеко в море и у вас нет сил плыть еще минуту. Еще одну секунду.
— Чего ждать, Хелена? — снова спрашивает он, переставляя руки так, что они обхватывают оба моих запястья, и отводя меня назад к стене.
— Грегори...
— Нет, — он подходит ближе и нависает надо мной, — Ответь мне. Чего ждать?
Мое сердце бешено колотится.
— Я не знаю чего, — наконец говорю я.
Он выдыхает, приближает свой рот к моему уху, и я чувствую на своей щеке его челюсть и слышу его теплое дыхание на своем ухе.
— Если бы ты была моей, я бы не стал тебя делить, — шепчет он, заставляя волосы на моей шее встать дыбом. Он целует меня в щеку, и я закрываю глаза.
— Грегори, остановись.
Когда я пытаюсь освободиться, он крепко сжимает мои запястья. Он отступает назад настолько, что я могу видеть его глаза.
— Это он сделал? — спрашивает он, касаясь своим лбом моего.
Я облизываю свои сухие губы: — Что сделал?
Он дает самую маленькую, одностороннюю ухмылку и перекладывает мои запястья в одну из своих рук у меня за спиной. Другой рукой он проникает под мои волосы, за шею, что-то там нащупывает, что-то ищет.

Перейти к странице:

Предыдущая страница

Следующая страница