Разрушена (ЛП)

 Он кивает один раз, затем поворачивается и светит фонариком телефона вниз, в устье этой темной пещеры, прежде чем исчезнуть в ней.
 — Идем, — зовет он.
 Я делаю неуверенный шаг, мое сердце бешено колотится, удивляясь, как я сделала это раньше, как спустилась туда. Я в ужасе от него, от энергии, исходящей от него, как этот затхлый запах гниющей пасти.
 — Хелена, — он поднимается, и я вижу угол его лица и протянутую руку, — Пойдем.
 Я тянусь к его руке и вздрагиваю, но делаю шаг вперед, затем еще один, и вскоре мы уже спускаемся в это забытое место, и с каждым шагом температура падает, пока не становится похожей на холодный, сырой зимний день.
 Я считаю ступеньки, их тринадцать.
 Не повезло.
 Что-то проносится по полу, я вскрикиваю, и если бы не Себастьян, держащий меня, я бы повернулась и побежала обратно по лестнице и прочь из этого обреченного места. В ночь и в убежище дома.
 — Это крыса. Просто крыса.
 — Ты уже спускался сюда раньше?
 — Да, — говорит он и освещает фонариком комнату. Она больше, чем та, что наверху, и я вижу вдоль стен еще больше предков Скафони. Мы подходим к одной из них, и на одной из немногих, где еще можно прочитать надпись, я вижу, что она датируется 1700-ми годами.
 — Нам нужно будет добавить этаж, — говорит он, и я не уверен, шутит ли он.
 — Это жутко. Мы можем идти?
 — Пока нет.
 Он не отпускает мою руку, и я благодарна ему за это, пока он ведет меня по комнате, и я вижу вдоль стен факелы, которые, должно быть, когда-то были поставлены для освещения.
 Но не это привлекает мое внимание. Это большая каменная плита в дальнем конце, та, что стоит перед алтарем, словно ожидая жертвоприношения.
 Мы подходим к нему, и Себастьян отпускает меня вытереть паутину, но она слишком толстая, и на каждой плоской поверхности сидит дюйм пыли или грязи.
 — Здесь тоже должен быть светильник-убежище. Как наверху.
 Он ищет фонариком на земле, пока я стараюсь не слышать звуки крыс или других животных и обнимаю себя руками.
 — Мы закончили? — спрашиваю я.
 — Иди сюда, — говорит он.
 Я подхожу к нему, и он протягивает мне телефон: — Подержи.
 Он приседает и тянется за тяжелым сундуком, который выглядит почти погребенным под пылью.
 — Что это? — спрашиваю я.
 Его мышцы работают, когда он освобождает его, а затем отступает назад, чтобы посмотреть на него.
 — Твоя тетя, то, что она написала о церемонии маркировки, — он тянется вниз и открывает его, — Я не знал, что средний брат поставил на ней свое клеймо.
 — Клеймо?
 Он кивает. Открывает тяжелую крышку. Внутри находятся различные предметы, ни один из которых я не могу разобрать или назвать. Себастьян, однако, снова приседает и перебирает их, что-то ища.
 — Ее обвинили в убийстве Каина, но это были его братья, по крайней мере, согласно ее дневнику. В этом есть смысл. Я не могу представить, что она была бы достаточно сильна, чтобы задушить его.
 Он находит то, что ищет. Четыре штуки.
 Он выпрямляется, кладет их на алтарь.
 — Что это? — спрашиваю я, но думаю, что знаю.
 Он берет в руки первую железяку. Она около фута длиной. Ручка из плетеного металла с несколькими дюймами изношенного дерева, у нее три зубца, которые заканчиваются плоской, почти круглой формой, но не совсем. Есть маркировка, почти четыре отделения.
 Он кладет первое, берет второе, выбрасывает и его, а когда доходит до третьего, берет его.
 — Это мой, — он протягивает его мне.
 — Что это?
 — Герб, который ты видела на входной двери. Ты заметила, что вдоль основания двери было три маленьких?
 Я покачала головой. Я не смотрел так внимательно.
 — Видишь это здесь, — он указывает на какой-то знак в форме полумесяца. Для меня это ничего не значит, — Второрожденный. Он мой. А вот это, — говорит он, указывая на другое, — Это Итан, а это Грегори. В зависимости от того, какое место ты занимаешь в порядке старшинства, у тебя есть свой символ, — он поднимает последний, — Это должен был быть Тимоти.
 — Зачем ты мне их показываешь? Для чего они нужны?
  
 — Они передаются из поколения в поколение. У каждого брата есть свой. Это то, что Грегори сказал мне в кабинете Галло. То, о чем вы спрашивали.
 — Я не понимаю.
 — Понимаешь. Но я все равно объясню. Видишь ли, есть выход. Твоя тетя воспользовалась им. Если один из братьев хочет оставить девушку себе, она должна согласиться, чтобы ее пометили как его.
 Это безумие. Вещи из темных веков.
 Я выдержала церемонию клеймения.
 — Это должен быть ее выбор. Это не может быть принуждением. Это было бы клеймо, которое мой двоюродный дед выжег бы на коже твоей тети Хелены, чтобы заявить о ней. Видишь, еще один способ, которым ивы уничтожают нас. Уничтожить нашу семью.
 — Вы похищаете нас. У нас нет выбора.
 — Я дам тебе выбор, Хелена.
 — Что ты хочешь сказать?
 — Ты хочешь его?
 — Что?
 — Ты хочешь его? Моего брата?
 — Мы снова к этому вернулись?
 — Потому что он будет требовать тебя. Он мне так и сказал. Вот почему я делился тобой, надеясь, что до этого не дойдет. Надеялся, что он будет достаточно счастлив, чтобы оставить все как есть. Оставить тебя.
 — Что?
 — Он заберет тебя у меня, когда придет время.
 — Я не уйду.
 — Это будет не твой выбор. Не тогда. И больше не будет. Вот почему я даю его тебе сейчас.
 — Он не может заставить меня.
 Он откровенно смеется: — Правда? Оглянись вокруг. Где ты? Мы можем заставить тебя делать все, что захотим.
 У меня нет ответа.
 — Он возьмет тебя и сломает. Он поклялся в этом.
 — Он не... не причинит мне вреда.
 — Ты его не знаешь.
 — Это то, что он говорит о тебе.
 — Если только я не отмечу тебя как свою.
 Я слышу его. И хотя я понимала, о чем идет речь, услышать его слова - совсем другое дело. Слышать это вслух.
 — Ты поставишь на мне клеймо?
 Себастьян кивает.
 — Этим?
 Он не кивает и не отвечает, но я вижу это в его глазах.
 Я качаю головой, отступаю назад и бегу вверх по лестнице, спотыкаюсь и ловлю себя на грязном, сыром камне. Оказавшись на улице, я бегу к дому. Я думаю о том, что видела на шее тети Хелены во время своего «сна». Это был край клейма. Это объясняет, почему, как бы тепло ни было, она носила высокие водолазки.
 Почему она всегда держала шею прикрытой.
 Она не хотела показывать свой стыд.
 Что она любила монстра Скафони.
 Любила настолько, что позволила ему выжечь свое клеймо на ее коже.
Двадцатая глава
 Себастьян  
 Когда мы были маленькими, мы с братьями спускались в ту старую часть мавзолея, чтобы поиграть в догонялки. Мы пугали друг друга до смерти. Особенно Грегори был хорош в этом. Хотя Итан был старше его, Грег все равно мог его поймать.
          Однажды нас поймала Люсинда. Мне было десять или одиннадцать, и я до сих пор помню это ясно как день. Черт, это единственное воспоминание, которое я хотел бы забыть.
          Мавзолей был для нас закрыт. Одна из немногих вещей, которые были. Но мы никогда не позволяли этому мешать нам. Это было одно из лучших мест для игры, особенно после наступления темноты.
          Она нашла нас только потому, что мы были достаточно глупы, чтобы зажечь один из факелов, которые мы нашли для освещения. Это был первый раз, когда мы смогли как следует осмотреть это место, и я помню вонь от крысы, которая разлагалась в углу. Мы нашли несколько палок и тыкали ими в разные места.
          Я никогда не забуду стук ее каблуков, когда она спускалась по лестнице — медленные и расчетливые шаги, и с каждым шагом наш страх нарастал.
          В этом была ее особенность. Ей нравилось пугать нас до смерти. Она даже делала это с Итаном и Грегори с тех пор, как они научились ходить.
          Конечно, она обвиняла меня. В этом не было ничего нового. Я думал, она просто побьет меня палкой, как она всегда делала. Это было чертовски больно, но к тому времени я уже знал, чем это чревато, и готовился, когда приходило время понести наказание.