Разрушена (ЛП)

          — Я просто не понимаю. Бог, или карма, или еще что-то должно с тобой разобраться. Должен заставить тебя заплатить. Но вот ты здесь, король мира. Ты получаешь все, и вдобавок ко всему, она чертовски любит тебя. Тебя!
          Я поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как он моргает и качает головой.
          — После всего, она любит тебя. Вот уж кто настоящий кусок работы. Чертов мазохист насквозь. Вы двое идеально подходите друг другу.
          Я встаю.
          — О чем ты, блядь, говоришь? — спрашиваю я.
          Он снова поворачивается ко мне: — Как будто ты, блядь, не знаешь.
          — Хелена.
          — По крайней мере, назови ее хотя бы гребаной Девочкой-Уиллоу. Хотя бы, блядь, притворись, что это все, чем она для тебя является, ради меня.
          — Ей было больно. То, что сделала Люсинда...
          — Нахуй то, что сделала Люсинда. Просто нахуй. Она, блядь, девушка Уиллоу. Так и должно было случиться. Мы не должны были в нее влюбляться. Ты берешь ее и ломаешь. Таково правило. И так будет, когда придет моя очередь.
          — Грег, — но все, что я слышу в своей голове: «Мы не должны, блядь, влюбляться в нее».
          Хелена ошибается. Он не одинок.
          Он влюблен.
          Или, по крайней мере, он так думает.
          — Нет. Пошел ты, Себастьян. Просто трахни себя, трахни ее, трахни все. Ты позволял мне брать ее куски, пока ты смотрел. Ты позволяешь мне прикасаться к ней, но хочешь, чтобы она смотрела на тебя, когда я это делаю. Ты наказываешь ее, когда она смотрит на меня. Ты наказываешь ее, когда она кончает, но не на твой член. Знаешь что? Она права. Это, блядь, несправедливо.
          — Я, блядь, поделился ею с тобой.
          — Чтобы держать меня под контролем. Думаешь, я этого не знаю?
          Я делаю шаг к нему, а он ко мне. Повторение той ночи.
          — Потому что ты хотел ее, — говорю я.
          — И, может быть, она хотела меня? Хотя бы немного? Это то, что сжигает тебя?
          Мои руки сжимаются в кулаки.
          — Невыносимо это слышать, да? Ну, не делай мне больше никаких гребаных одолжений, брат. Оставь ее себе. Пока что. Таково правило. Но когда придет моя очередь, если ты не выжжешь свою метку на ее коже - и не говори мне, блядь, что от одной мысли об этом твой член не становится твердым, потому что мой точно становится — ну, скажем так, я тоже буду придерживаться правил. Я возьму ее. И я, блядь, сломаю ее, и вы оба будете жалеть, что не сделали этого, потому что когда я закончу с ней, ничего не останется. Ничего.
Девятнадцатая глава
 Хелена 
Когда я спустилась вниз поздно вечером, Грегори уже не было. Его место не накрыто к ужину, а одна из лодок отсутствует. Себастьян выглядит так, будто он уже пьет вторую бутылку виски, просто сидит и смотрит на огонь, наполняя свой стакан.
 Я опускаюсь на сиденье рядом с ним. Место Грегори.
 — Где он?
 Он не смотрит на огонь, просто пожимает плечами.
 — Ты дрался? — спрашиваю я.
 — Да.
 — Из-за меня?
 — Из-за многого, — он поворачивается ко мне, дарит мне улыбку, которая является самой грустной улыбкой, которую я когда-либо видел, — И он был прав.
 — В чем прав?
 — Во всем. Итан. Ты. Я, — он качает головой, — Он должен ненавидеть меня. И я заслуживаю его ненависти.
 — Нет, не заслуживаешь, — я протягиваю руку, касаюсь его руки.
 Он как будто даже не чувствует этого.
 — Ты тоже права, Хелена. Все это разрушает нас так же сильно, как и тебя.
 — Себастьян...
 — Девочка-Уиллоу. Забрать ее. Этот безумный договор, он ведет к нашей гибели так же, как и твоей, — он поднимает бутылку виски, чтобы налить себе еще, и выплескивает жидкость на стол, — Ты знаешь, что однажды мы остановимся.
 — Может, хватит, — говорю я, пытаясь отобрать бутылку. Он уже слишком много выпил.
 Он отодвигает ее: — Я скажу, когда будет достаточно.
 — Себастьян...
 — Двух поколений не хватило. Вот когда мы начали умирать. Это когда начал умирать сын-первенец.
  
 — О чем ты говоришь?
 — Раньше нас было четверо. Девушка-Уиллоу служила четырем братьям в течение четырех лет. Но когда они не взяли девочку, мы словно прокляли свой род.
 — Ты не можешь в это поверить.
 Он пожимает плечами: — Это записано, вообще-то. С самого начала. Если сыновья Скафони не выполняют свою часть сделки, их наказывают. Это для того, чтобы все продолжалось. Чтобы мы никогда не забывали о своем долге.
 — Себастьян, ты же знаешь, что это бессмысленно.
 — Тимоти и я — близнецы, такое случилось впервые. Может быть, с тех пор, как мы принимали Девочек-Уиллоу... может быть, проклятие закончилось. Может быть, мы заплатили.
 — Проклятие? — неужели он не слышит, как нелепо это звучит?
 — Может быть, мои сыновья выживут.
 Я фыркнула, покачала головой: — Чтобы продолжить эту больную традицию? — я встаю и ухожу, — Чтобы разрушить еще больше жизней?
 — Ты тоже нас уничтожаешь, помни об этом, — он ставит свой бокал на стол и поднимается, — Пойдем со мной.
 Он не оставляет мне выбора, берет мою руку, переплетает пальцы, и мы идем.
 — Куда мы идем? — спрашиваю я, отступая назад, когда он не отвечает, когда я понимаю, куда он меня ведет, — Себастьян?
 — Мавзолей.
 Я останавливаюсь: — Зачем?
 — Ты знаешь зачем.
 Я пытаюсь освободиться: — Нет. Я не хочу туда идти.
 — Ты уже была там. Хотя я говорил, что тебе нельзя.
 Я не отвечаю, он и не ожидала этого.
 — Я хочу тебе кое-что показать, — говорит он.
 — Мне там не нравится, Себастьян.
 — С тобой ничего не случится, Хелена.
 То, как он смотрит на меня, я не знаю, из-за ликера или из-за чего, но это выглядит напряженно и немного пугающе, на самом деле.
          — Пойдём завтра. Днем.
          Он почти смеется над этим: — Они призраки, Хелена. Они не могут тебя тронуть.
          Мы идем дальше, потому что спорить с ним бессмысленно. Если он хочет, чтобы я была там, я буду там. Он потащит меня пинками и криками, если придется.
          Я вижу отблеск красного света, когда мы приближаемся к поляне, и клянусь, что видимый глаз ангела сияет в лунном свете.
          Мы проходим мимо входа в главную комнату, как я и знала. Он обходит меня сбоку здания и достает свой телефон, светит им на ворота входа сзади.
          Замок лежит на земле. Интересно, не отвалился ли он после того, как я убежала отсюда? Если он думает, что это я, он ничего не говорит, но вытягивает цепь и широко открывает обе калитки. Он светит внутрь.
          — Что там внизу?
          — То, о чем ты читала в дневнике своей тети Елены.
           Он берет мою руку, ту, что с кольцом: — Это тебе не принадлежит.
          Я снова чувствую это странное ощущение, жжение там, где кость Каина Скафони обхватывает мой палец.
          — Оно должно быть в земле, - говорит он, — Здесь.
          Я отдергиваю руку: — Еще нет.
          Не сейчас. Но позже, когда все закончится. Когда это наследие перестанет быть таковым, когда с ним будет покончено раз и навсегда. Когда я покончу с ним.
          Потому что я буду последней Девочкой-Уиллоу.
          Я знаю это.
          Даже если это будет стоить мне жизни, я знаю, что буду последней.
          Дрожь пробегает по мне.
          — Еще нет, — тихо повторяю я.
          Себастьян изучает меня, кивает, и я думаю, не думает ли он о том же. Что мы похороним его, когда все закончится. Действительно закончится.
          — Себастьян, — спрашиваю я, останавливая его, когда он делает шаг к лестнице, ведущей под землю, в эту непроглядную черноту.
          Он поворачивается ко мне.
          — Ты хочешь, чтобы все закончилось? — спрашиваю я.
 Его лоб помят, так было всю ночь. Как будто он глубоко задумался и, возможно, скорбит.