Разрушена (ЛП)

 — Мне не нужно, чтобы ты меня защищал. Ты не для этого. Но не волнуйся, со мной ты будешь в безопасности. Если у него хватит смелости довести дело до конца.
 — На что? — на ум приходит дневник моей тети, церемония клеймения.
 Он уходит: — Я отвезу тебя обратно на остров, как ты хочешь, Хелена.
 — Через что, Грегори? — спрашиваю я, отказываясь двигаться.
 Он возвращается, берет меня за руку, наклоняется ко мне: — Возможно, ты не хочешь знать, Девочка-Уиллоу, — тащит меня к каноэ, подбирая по пути нашу выброшенную одежду и бросая ее в каноэ.
 — Залезай.
 — Я не хотела причинить тебе боль.
 — Ты меня не обидела. Залезай.
 — Грегори...
 — Залезай в гребаную лодку, пока я не оставил тебя здесь!
 Я подпрыгиваю от его тона и забираюсь в каноэ, а он выталкивает его, потом забирается сам и начинает грести нас обратно к острову, не говоря ни слова, его глаза прожигают во мне дыру.
Восемнадцатая глава
 Себастьян  
 Я лежу на кровати Хелены и читаю, когда она входит в комнату. Она вздрагивает, останавливается.
          У нее мокрые волосы, она в бикини, несет свою одежду. Она запыхалась.
          — Где ты была? — спрашиваю я.
          Ее взгляд падает на блокнот, который я читаю: — Что ты делаешь? — она подается вперед, пытается выхватить тетрадь у меня из рук.
          Я отдергиваю ее, встаю: — Мейд нашла его засунутым между матрасом и пружиной, когда меняла простыни. Как давно это у тебя?
          — Это не имеет значения. Это не твое дело.
          — Ну, вообще-то, да, это мое дело.
          Она потирает рукой лоб: — Я не могу сейчас с этим разбираться, — она идет в ванную, закрывает дверь.
          Я открываю ее. Она стоит у раковины, одежда, которую она держала в руках, кучей валяется на полу. Она смотрит на свое отражение, но я не уверен, что она вообще что-то видит.
          — Может, расскажешь мне, что, блядь, происходит?
          Она поворачивает краны, моет лицо: — Мне нужен душ.
          — Зачем?
          — Потому что твой брат только что отвез меня на какой-то остров искупаться, и я соленая от воды. Ясно?
          — Какой остров?
          — Бухта. Не остров.
          Я чувствую, как сжимается моя челюсть: — Что он сделал?
          — Ничего.
          — Не похоже, что это было ничего.
          — Просто оставь его в покое.
          Я подхожу к раковине, выключаю краны: — Он прикасался к тебе?
          Она смотрит на меня: — Всегда одно и то же. Ты позволил ему трогать меня, Себастьян. Помнишь? И не раз.
          — И я помню, что тебе это нравилось, — говорю я, хватаю ее за руки, трясу ее, — я помню, как ты кончила. Я не могу выкинуть этот звук из головы.
          — Знаешь что? Мне действительно понравилось, мне понравилось, как он трахал меня. Я кончила. И, возможно, мне следовало позволить ему делать то, что он хотел...
          — Что он хотел?
          — Поцеловать меня. Просто поцеловать меня. Вот и все.
          Я отпускаю ее, и когда она возвращается в спальню, я следую за ней.
          — Поцелуи - это другое. Интимное, — говорю я.
          — Как секс может быть менее интимным? То есть, я понимаю, что он в замешательстве. Ты выставляешь меня на улицу, а потом забираешь обратно. Подвешиваешь меня там, а потом забираешь обратно. И я не могу понять, чего ты хочешь. Что ты делаешь из обязательств, — она опускается на кровать, — Я даже не могу сказать, чего я хочу.
          Я стою в стороне, наблюдаю за ней: — Я контролирую это. Он может прикасаться к тебе только тогда, когда я скажу. Он может прикасаться к тебе только так, как я скажу. Я контролирую это.
          — Но ты не можешь контролировать эмоции, Себастьян. Это так не работает, даже для тебя. Ты можешь пытаться устроить нас так, как хочешь в своей дурацкой игре, но ты все равно не можешь контролировать то, что мы чувствуем. Никто не может!
          — Прими душ, переоденься и оставайся в своей комнате. Мне нужно поговорить с братом.
  
          Она смотрит на меня: — Что ты собираешься делать?
          — Это будет между мной и им.
          — У тебя так много секретов, так много между тобой и им. Так почему же я всегда оказываюсь посередине? Почему я всегда тот, кого тянут, кто натянут до предела?
          Мне нужна минута, чтобы ответить. Я знаю эту заезженную пластинку.
          — Это то, что происходит. То, что делает Девочка-Уиллоу, —  я иду к двери, но останавливаюсь и оборачиваюсь, — Здесь тоже, — говорю я, протягивая блокнот, — С твоей тетей. Только потом с крайними последствиями. Я не позволю, чтобы это случилось со мной и моим братом.
          — Ты хочешь всего этого. Ты хочешь меня. Ты хочешь его. Это не сработает. Разве ты не видишь? Кто-то пострадает. Возможно, все мы.
          Черт.
          Я провожу рукой по волосам.
          — Мне нужно найти брата.
          Она качает головой и отворачивается.
          Я выхожу за дверь, спускаюсь по лестнице. Я бросаю книгу на свой стол, прежде чем выйти из дома, и нахожу своего брата именно там, где я думаю его найти.
          — Какого хрена ты думал, что делаешь, вытаскивая эту штуку? Везешь ее в ней? — спрашиваю я.
          Грегори сидит на перевернутом каноэ и курит сигарету. Он хранит его там, где я оставил его в тот день много лет назад. В последний раз, когда я его доставал.
          Он делает последнюю затяжку, прежде чем бросить сигарету на землю, зарывая ее в песок. Он стоит, смотрит на меня.
          — Не беспокойтесь об этом, — говорит он, идя ко мне, а затем мимо меня, — Она вернулась, целая и невредимая. Я не опрокинул каноэ.
          Я хватаю его за руку, останавливаю его: — Что, блядь, это значит?
          — Пожалуйста. Я не чертовски глуп. Итан никогда не был хорошим пловцом, и ты это знал. Ты хотел наказать Люсинду? А что ты сделал вместо этого? Ты уничтожил все шансы Итана на нормальную жизнь.
          — Как будто тебе есть до него дело.
          — Он не заслужил того, что получил.
          Черт. Он прав: — Я не... Все было не так.
          — Нет? Как это было?
          Я отпускаю его, смотрю на воду, провожу рукой по волосам: — То, что я сделала с Итаном, — начинаю я сквозь стиснутые зубы, — это была ошибка. За которую я заплатил.
          На это он усмехается: — Ты заплатил? Как именно ты заплатил?
          Я слежу за ним глазами, пока он делает круг вокруг меня.
          — Потому что с моей точки зрения, только один человек заплатил, и это был Итан, — говорит он, — И он даже, блядь, не знает об этом.
          — Ты ничего не знаешь. Ты не знаешь, каково было мне.
          — Плохо, что ты чуть не убил своего брата. Ой, прости, не своего брата. Думаю, это ничего не меняет.
          — Пошел ты.
          — Нет, это ты иди на хуй. Первенец Скафони. Что за шутка, ты даже не такой. И тем не менее, ты получаешь все. Все, что ты хочешь, пока остальные платят за это.
          — Как ты платишь, Грегори?
          Он просто долго смотрит на меня, и мне кажется, я вижу, как он платит. Я вижу то, что видит Хелена. То, что она все время пытается мне сказать. Это одиночество.
          Может быть, именно это привлекает ее к нему.
          — Черт. Что, блядь, происходит? — ни у кого не спрашиваю.
          Я сажусь на каноэ, провожу рукой по волосам.
          — Я облажался, Грег. У меня нет оправданий. Я и не собираюсь его придумывать. Я облажался. Когда я думаю о том, что произошло, о том, что я хотела сделать  — о том, что я сделал с Итаном, меня тошнит. Я сам себе противен.
          — Да, но этого недостаточно, не так ли? Не тогда, когда ты смотришь на Итана.
          Я смотрю на землю. Он прав: — И сейчас я в полной жопе. С ней. С тобой.