Мэйв Флай (ЛП)

Он щелкает выключателем за дверью и говорит:
- Предполагалось, что это будет комната для гостей внизу, я думаю, или, может быть, тренажерный зал. Но у меня возникла идея, и...
Он открывает дверь, и я делаю шаг к порогу.
Теперь это я сомневаюсь в реальности.
Я качаю головой и пытаюсь понять, что передо мной, но это слишком красиво, слишком идеально. Мое сознание не в силах осмыслить это. Приходится разбирать все по кусочкам.
Дым от туманной машины вырывается из комнаты и проносится над моими ногами, а передо мной - настоящий хэллоуинский рай из моих снов.
Фиолетовый, зеленый и оранжевый цвета освещают разные части темной комнаты сквозь туман на полу. С одной стороны помещения появляются надгробия, между темными потолочными стропилами свисают летучие мыши и целые темные ветви. А с другой стороны - цепи, прикрепленные к стенам, распятия и кровь, стекающая со всех сторон.
И там, черная и сияющая во всей своей красе, кровать в форме огромного гроба.
Это комната для Хэллоуина из всех комнат для Хэллоуина! Профессиональная комната для дома с привидениями, в которой царит макабрический восторг. Это... за гранью.
Он меняет песню, и через динамики в комнате играет песня The Ghouls "Be True to Your Ghoul".
- Как ты...? - с трудом выдыхаю я.
- Знаешь, в этом городе очень легко найти много странного дерьма, - говорит он.
Я захожу в комнату и подхожу к надгробиям. Они каменные, или что-то очень близкое к этому. Они выглядят потрясающе реальными, скорее всего, со съемочной площадки. Вокруг них - поддельные части тел, некоторые скелетные, некоторые еще с кожей и кровью. Я поворачиваюсь, Гидеон смотрит на меня.
- Ты сделал это... для меня, - говорю я.
Он пожимает плечами.
- Это было весело. Ничего особенного.
Я поворачиваюсь и пытаюсь воспринять все это, пытаюсь воспринять его. Он удивил меня. Гидеон удивил меня.
- Тебе нравится? - говорит он.
Между нами туман, играет песня, и он такой массивный, что я поражена. Слезы застилают глаза. Но слов нет. Даже если для него это был маленький жест, даже если он просто хотел подготовить сцену для убийственного траха. Возможно, особенно тогда. Я ничего не могу сказать, чтобы передать свои чувства.
Я прыгаю на него и показываю, как мне это нравится.
Мы двигаемся друг за другом в тумане между могилами. Мы приковываем друг друга к стене под окровавленным распятием. Мы кусаем, тянем, хлещем, зажимаем, лижем, пожираем. Мы засовываем его банку, полную резиновых глазных яблок для Хэллоуина, во все отверстия, в которые они могут попасть. А когда он приносит яйца, сваренные всмятку, я выгибаю спину, когда он вводит одно из них в меня, когда он глотает желток, который вытекает. Изысканно, преданно. Часами... часами я ни о чем не думаю. Ни о чем, кроме этого тела, этой комнаты и всего, что мы можем сделать друг с другом. В этой комнате моей мечты.
С этим человеком, который, возможно, представляет собой нечто большее, возможно, гораздо большее, чем я о нем думалa.
 25 
В середине 1960-х гг. появились две тенденции, которые навсегда изменили мир и историю музыки для Хэллоуина: карикатурные фильмы о жуткиx монстрах и "хот-род" мелодии. Сценарист и продюсер Гэри Ашер объединил их в своей студийной группе The Ghouls, вдохновившись успехом альбома Бобби "Бориса" Пикетта "Monster Mash", который вышел незадолго до этого и покорил мир. В 1964 году на лейбле "Capitol Records" вышел единственный альбом группы "Dracula's Deuce", сочетавший в себе опыт опытных лос-анджелесских сессионщиков и сильное влияние монстромании. Лучшая песня на альбоме - "Be True to Your Ghoul", та самая, которую Гидеон включил, когда мы занимались сексом под фальшивым туманным ночным небом и нанизанными на струны летучими мышами. Припев: Rah, rah, rah, rah, hiss, boom, slash! - продолжает мелодию, придавая ей бесспорно запоминающуюся привлекательность, в то время как Рик Бернс поет о своем упыре Сьюзи, ужасе кладбища.
  
Это, пожалуй, моя самая любимая песня.
Песня играет в моей голове, остается со мной, когда я меняю бабушке простыни, когда я встречаю детей под присмотром Андрэ, когда я трахаю Гидеона в туннелях под ареной, в туннелях под парком, в туннелях, проходящих через Зал звукозаписи в центре города. Когда я меняю катетер своей бабушке и мою ее губкой. Когда Кейт появляется в Интернете под руку с Дереком на красных ковровых дорожках, когда она наблюдает за мной боковым зрением на работе, когда на ее коже появляются все новые синяки во все новых местах. Когда я смываю испражнения с тела моей бабушки и переворачиваю ее, чтобы у нее не образовались пролежни. Пока мы с Гидеоном трахаемся с Ирен, стриптизершей из "Бэбс", и Аароном, барменом из "Пещеры "Кингз", и четырьмя фанатами Гидеона, а может, пятью или шестью.
Город взрывается тыквами, пауками, паутиной. Туристы приходят ко мне домой, чтобы сфотографироваться с моими украшениями. Парк начинает превращаться в райский уголок на Хэллоуин. Каждый парк развлечений, каждый крытый и открытый торговый центр, каждый пригородный район. Ветра и пожары еще не наступили, но ночи наступают раньше, задерживаются чуть дольше. Я разоблачаю в Интернете двух педофилов и одного инцела, и подставляю двух людей, которые совершенно ни в чем не виноваты. Кот Лестер прекрасно выздоравливает.
И вот до Хэллоуина остается всего неделя.
Rah, rah, rah, rah, hiss, boom, slash!
 26 
- Ну и что ты теперь думаешь? - спрашиваю я Гидеона, когда мы бок о бок прогуливаемся среди надгробий и туристов по кладбищу "Голливуд Форевер".
День соблазнительно клонится к вечеру, набухшие синяками сумеречные облака управляют нами не хуже, чем отработанная актрисой улыбка, диктуя непередаваемое бессмертное настроение. Гидеон одет в свитер и джинсы, на расстегивание которых, как я знаю, уходит примерно три четверти секунды, и от него пахнет душем, хоккейным катком и водой из туманной машины. Я досконально знаю движения его плеч и локтей, бедер и коленей. Жесткий изгиб его бедер и точная мера каждой руки. Удивительно, что я могла смотреть на его руки, не представляя, как они могут проникать в меня (и с помощью каких предметов). Мое тело пульсирует рядом с ним, пульсирует. Что-то животное, не одомашненное. Я чувствую... присутствие. Здесь.
Мы проходим мимо толпы туристов, окруживших участок ДеМилля[18], которые фотографируются, наслаждаясь, хотя бы в этот раз, неподвластным времени великолепием этого города, наслаждаясь его вкусом, чтобы, возвращаясь к повседневной суете, они могли вспомнить тот единственный раз, когда они на мгновение соприкоснулись с истинным величием, раз в жизни смертного.
- Что я думаю о чем? - спрашивает Гидеон, наклоняясь ближе ко мне, его низкий рокочущий голос звучит почти как рычание, когда он впивается зубами в кожу моей шеи.
Пока мы идем, он идет позади меня и подходит, чтобы встать с другой стороны, снова придвигаясь так близко, что его рука касается моей, а пальцы скользят по моему бедру, и от них исходит жар.
Мы идем, и я не отвечаю ему, потому что мы оба знаем, о чем я спрашиваю. Он понимает, что я имела в виду единственное, что переживет нас всех, то, что поддерживает нас даже сейчас. Если бы я взяла его за руку и потянула к одному из мавзолеев, он трахал бы меня, прижав к стене, до тех пор, пока я не забыла бы обо всем на свете, пока у меня не заныли бы лопатки, а на поверхности камня не остались бы клетки кожи и кровь, как единственный признак нашего мимолетного присутствия. Как моя жертва и дань уважения за территориальные притязания.
Он останавливается, возможно, у него та же мысль, что и у меня, и я продолжаю идти вперед, пока он не ловит меня за запястье и не притягивает к себе. Я медленно наклоняю голову, смотрю ему в лицо. И в этот момент последние лучи солнца уходят с нашей сцены. Сразу же загораются кладбищенские фонари, на мгновение освещая Гидеона так, что я вижу перед собой только его силуэт. Его черты не видны, пальмы и надгробия очерчены позади него. Онo нависает над ним и над нами. Гидеон, я и все мертвые. "Голливуд Форевер". Он втягивает нас обоих в тень.