Безрассудная Джилл. Несокрушимый Арчи. Любовь со взломом

– А ты кто такой?
Неожиданная атака с тыла вдобавок ко всем неприятностям совсем подорвала его самообладание.
– Ну… – замялся Фредди. Пожалуй, глупо предлагать свою визитную карточку, подумал он. – Э-э… В общем, моя фамилия Рук…
– А кто, – перебил Генри, – просил тебя совать сюда твою дурацкую рожу?
– Ну, если вы так ставите вопрос…
– Шляются тут всякие, – пожаловался Генри всей вселенной разом, – лезут не в свое дело, высматривают, вынюхивают… Да я, – перебил он сам себя во внезапном порыве красноречия, – я могу сжевать таких двоих, как ты, к чаю – пускай и в белых гетрах!
– Ага! – заметил его товарищ, до сих пор в разговор не вступавший, и сплюнул на тротуар. Видно было, что Эрб высоко оценивает прозвучавший тонкий выпад.
– Думаешь, если белые гетры напялил, – продолжал Генри, на чью впечатлительную душу эта модная деталь костюма произвела, очевидно, неизгладимое впечатление, – так можешь тут шлендать, лезть не в свое дело, высматривать да вынюхивать? Эта тварь меня за палец цапанула – вот он, коли не веришь! – и я сверну ей поганую шею, даже если сюда явятся уроды в белых гетрах со всего Лондона! Так что тащи свои гетры домой да отдай своей старухе, пускай их на обед сварит!
Излив таким образом душу и облегчив тяжкий груз, лежавший на сердце, Генри вновь энергично ткнул палкой сквозь прутья ограды.
Джилл бросилась вперед. Чтобы сделать хорошо, делай сам, считала всегда она и обратилась за помощью к Фредди лишь для проформы, с самого начала чувствуя, что Фредди – трость надломленная, что и подтвердилось.
Фредди явно полагался на магию слов, однако щегольские гетры лишили его речи всякой магии, поскольку Генри, по-видимому, принадлежал к некоему обществу, главной целью которого была борьба с белыми гетрами. Поручать Фредди ведение боевых действий не представлялось разумным. Оставалось все делать самой. Джилл ухватилась за палку и вырвала ее из руки Генри.
– Гав, гав, гав! – крикнул попугай Билл.
Любой беспристрастный слушатель различил бы в его тоне злостную насмешку, и Генри был глубоко уязвлен. Он был не из тех, кто прибегает к рукоприкладству в отношении слабого пола, разве когда огреет по затылку свою старуху, если ситуация того требует. Однако теперь он отбросил все жизненные принципы и тигром кинулся на Джилл.
– А ну, отдай!
– Пошел вон!
– Эй, послушайте, знаете ли… – робко вставил Фредди.
Совсем потеряв голову, Генри сделал выпад, и Джилл, глаз у которой был меткий, стукнула его палкой точно в висок.
– У-у-у! – взвыл Генри и осел на тротуар.
Внезапно за спиной у Джилл послышалось:
– Это еще что такое? – Здоровенный полисмен возник словно ниоткуда. – Немедленно прекратить!
Эрб, до сих пор молча созерцавший стычку, разразился речью:
– Это она его приложила!
Полисмен взглянул на Джилл. Долгие годы службы притупили почтение к дорогой одежде, с которым он приехал в столицу из захолустья. Одета Джилл была хорошо, но в эту беспокойную эпоху суфражистских волнений его лягали и даже кусали особы, одетые и поэлегантнее.
Сердца на Белгрейв-сквер бывают столь же чисты и честны, как и в трущобах Севен-Дайлс, но за нарушение общественного порядка отвечают все одинаково. Взгляд полисмена, направленный на Джилл, застигнутую на месте преступления с палкой в руках, был суров.
– Ваша фамилия и адрес, мисс?
С изумлением приоткрыв рот, рядом остановилась девушка в синем пальто и широкополой шляпе. При ее виде попугай Билл издал приветственный возглас. Нелли вернулась, и теперь все снова будет хорошо!
– Маринер, – ответила Джилл, бледная, с горящими глазами. – Овингтон-сквер, 22.
– А вы, сэр?
– Я? Что? Ах да! Понимаю. Я Рук, знаете ли… Ф. Л. Рук. Живу в Олбани, и все такое.
Полисмен раскрыл блокнот и стал записывать.
– Послушайте, – воскликнула Джилл. – Этот человек хотел убить попугая, и я его остановила…
– Ничего не могу поделать, мисс. Вы не имели права бить человека палкой. Придется вам пройти со мной.
– Но… как же… – в ужасе пролепетал Фредди. Такое случалось с ним и прежде, но исключительно в дни гребных гонок, когда это, можно сказать в порядке вещей. – Я, видите ли…
 
– Вы тоже, сэр. Замешаны вы оба.
– Но…
– Брось, Фредди, – спокойно перебила Джилл. – Все это сплошная нелепость, но шум поднимать незачем.
– Вот это похвально, мисс, – довольно кивнул полисмен.
3
Леди Андерхилл устало перевела дух. Говорила она уже давно и с жаром, сидя с Дереком на квартире у Фредди в Олбани, а темой монолога была Джилл. Дерек ожидал атаки и удивлялся лишь тому, что она не случилась раньше.
В течение всего ужина накануне, и даже когда Джилл обнаружилась за соседним столиком в компании мужчины, незнакомого ее сыну, леди Андерхилл хранила о будущей невестке суровое молчание, зато сегодня высказалась со всей вырвавшейся из-под спуда энергией. Поток слов был пронизан лютой враждебностью, нараставшей с первой встречи с Джилл в той же самой комнате.
Говорила леди Андерхилл торопливо, потому что время поджимало. Муниципальный совет главного города в избирательном округе на севере Англии решил завтра утром заложить первый камень новой ратуши, и Дерек, как местный депутат парламента, должен был руководить торжеством. Баркера уже отправили к телефону вызывать такси, чтобы ехать на вокзал, и беседа могла прерваться в любой момент. Приходилось укладываться в то малое время, что еще оставалось.
Слушал Дерек насупясь и едва решался отвечать. Мать была бы довольна, знай она, как сокрушительно действуют ее аргументы. Червячок сомнения, досаждавший Дереку в такси по дороге с Овингтон-сквер, не сгинул за ночь, а, напротив, вырос и обрел грозные очертания. Теперь же, получив помощь извне, возвышался настоящим колоссом, угнетая душу.
Дерек то и дело поглядывал на часы и клял про себя безвестного таксиста, чье промедление длило тягостную сцену. Что-то подсказывало: сейчас поможет только бегство. Когда мать в таком воинственном настроении, противостоять ей невозможно. От нее немеют и разум, и язык.
Другие члены семьи тоже отмечали это свойство леди Андерхилл и с горечью обсуждали его в курительных загородных домов в тот час, когда мужчины встречаются, чтобы излить душу за последней порцией виски с содовой.
Высказав все, что хотела, леди Андерхилл перевела дыхание и начала сызнова. Частое повторение было у нее одним из самых сильных приемов. Как любил отмечать ее брат Эдвин, склонный к грубоватым образам, она заболтала бы и ослиную задницу.
– Надо быть просто ненормальным, Дерек, чтобы на решающей стадии карьеры связать себя женой, которая не только не окажет помощь, но станет губительной помехой! Нет, я не виню тебя за то, что ты вообразил себя влюбленным – хотя, казалось бы, с твоим характером и силой воли… Тем не менее, повторяю: за это я тебя не виню. На первый взгляд эту девушку можно назвать привлекательной. Лично я не в восторге от таких, однако, по-видимому, она обладает качеством – в мое время его называли дерзостью, – которое нравится современным молодым людям. Могу себе представить, как легко она очарует слабохарактерного недоумка вроде твоего дружка Рука, но чтобы ты… Ладно, не будем об этом. Я хочу только сказать, что в твоем положении, ввиду открытой перед тобой карьеры – несомненно, через год-другой тебе предложат по-настоящему большой и ответственный пост! – будет просто безумием повесить себе на шею женщину, которая не знает никаких рамок. Дядя у нее мошенник…
– За дядю она не отвечает.
– …Она ужинает с незнакомыми мужчинами в общественных местах…
– Это я тебе объяснил.
– Может, и объяснил, но не оправдал и не сделал хоть чуточку менее возмутительным. Не станешь же ты утверждать, что для помолвленной невесты сколько-нибудь прилично идти с первым встречным ужинать в «Савой», даже если они были слегка знакомы много лет назад! Кто-то скажет, наверное, что идиллические детские воспоминания извиняют любое нарушение приличий, но меня воспитывали иначе. Прости за вульгарность, но это, по сути, сводится к тому, что девушка ужинает – подумать только, ужинает! в наше время они в такой час уже ложились спать! – с посторонним мужчиной, который подцепил ее в театре!