Сто страшных историй

– Воля ваша, только это я и есть.
– Вот и выясним, так ли это.
– А когда выяснять-то будете? Прямо сейчас? А у вас поесть чего-нибудь не найдется? А то с утра ни крошки во рту… Она все жрала, а мне как не в себя. Морила меня, соки пила…
– Тут тебе не харчевня!
– Ну, может…
– Пошел отсюда! Когда надо, тогда и выясню!
– А все-таки…
– Чтоб духу твоего здесь…
Разносчика как ветром сдуло. Может, я и правда гроза духов? Нет, не стоит себе льстить. Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, постепенно замедляя дыхание. Живот отпускало с неохотой.
Отпустило.
– За мной, – приказал я Широно, вставая.
 
2
 
Это началось сразу?
 
Если горшечник не идет к дознавателю, дознаватель сам идет к горшечнику. Идет? Бегом бежит! Нетерпение и азарт гнали меня вперед не хуже шайки грабителей, преследующих запоздалого прохожего. К ним присоединилась злость – нахлестывала плетью по спине, добавляла прыти.
Длинноногий Широно едва не отстал.
Дождь прекратился, но едва закончились мощеные улицы, под ногами принялось хлюпать да чавкать. Пришлось замедлить шаг: сандалии скользили в грязи, того и гляди, в лужу шлепнешься. И как только Широно в своих чудовищных гэта ухитряется не падать, даже не оскальзываться? Прикажу, пусть и меня научит…
Горшечник никуда не денется, уговаривал я себя. Допрошу его чуть позже – какая разница? Но сердце плевать хотело на доводы рассудка. В итоге мне с немалым трудом удалось их примирить на срединном пути: буду спешить, но не сломя голову.
До Малого спуска я добрался быстро: еще Час Лошади не пробил. Заставил себя остановиться у поворота, перевести дух. Негоже дознавателю заявляться к свидетелю, храпя как загнанная лошадь!
Ну вот, порядок. Можно…
Я едва успел увернуться от нагруженной горшками тележки-двуколки, неожиданно возникшей из-за угла. Впору было решить, что некий злоумышленник нарочно подкарауливал здесь Торюмона Рэйдена, чтоб опрокинуть в грязь!
Тележку резво толкали два работника, коренастых и кудлатых, похожих друг на друга как близнецы. Близнецы и есть. Даже одеты одинаково: серые куртки, штаны цвета окружающей грязи. Не так заметно, когда запачкаешься.
– Простите, господин, простите! Тысяча извинений! Они не нарочно, господин! Просто болваны! Прут не глядя… Вот я вас, косоруких! Да кланяйтесь же, дурачье! Просите прощения!
Позади работников приплясывал, заламывая руки, хозяин тележки – судя по одежде, торговец средней руки. Близнецы, запоздало вняв словам хозяина, тоже принялись кланяться и бубнить извинения. Оставленная без присмотра тележка, не успев ткнуться ручками в землю, попыталась скатиться назад, под уклон, но далеко не укатилась: левое колесо наехало на ногу одному близнецу, правая ручка чувствительно въехала под дых другому.
Оба дружно заорали.
Хозяин всплеснул руками, разрываясь между двумя необходимостями: обругать бестолковых работников и продолжить извиняться перед господином. С трудом сдержав смех, я махнул ему рукой – извинения приняты, катитесь своей дорогой! – и, обогнув злополучную тележку, направился к дому горшечника, до которого было рукой подать.
Судя по содержимому тележки, тщательно переложенному соломой, Сэберо только что заключил неплохую сделку, продав едва ли не половину товара, который я видел у него во дворе.
– Доброго дня, господин! Ваш приход – большая честь!
Я нашел горшечника на заднем дворе, возле печи для обжига, из которой Сэберо выгребал скопившуюся золу. Завидев меня, он мигом вскочил, отряхнулся, окутавшись, словно демон из ада, облаком невесомого пепла.
– Добрый день, Сэберо. Помнишь, что ты говорил в управе?
– Конечно помню, господин! Я к вашим услугам!
– Хорошо. У меня к тебе возникли вопросы.
– Прошу в дом, господин! Что знаю – все отвечу, не сомневайтесь.
В дом я не пошел, расположившись на веранде. Сэберо суетился, стараясь угодить: притащил вышитую подушку – мне, две циновки – себе и Широно. Предложил заварить чаю, но я отказался. Угодливость Сэберо мне не нравилась. Пытается задобрить дознавателя? Я не раз имел возможность убедиться: так ведут себя те, кому есть, что скрывать.
 
Но иногда – просто с перепугу и от чрезмерного почтения. Архивариус Фудо любит говорить, что почтение чрезмерным не бывает, но тут я позволю себе с ним не согласиться.
– Ты говорил, после смерти матери твой сосед Мэмору начал больше есть? И по временам заговариваться?
– Так и есть, господин! Чистая правда.
– А когда это с ним началось?
– Так я уже сказал: после смерти его матушки!
– Это началось сразу? Сразу после того, как его мать утонула?
Сэберо наморщил лоб.
– Дайте-ка вспомнить… Нет, не сразу. Точно, не сразу! Дней через десять… Или больше? Не помню точно, уж простите.
Очень интересно!
– Мэмору с матерью ладил? Или нет?
– Ну как это, господин дознаватель? Чтоб с родной матушкой и не поладить?
А сам в сторону смотрит, взгляд отводит.
– Не врать мне!
Я с маху хлопнул ладонью по доскам веранды. Звук вышел что надо. Хлипкая веранда сотряслась, горшечник аж подпрыгнул:
– Простите, господин, простите! Ну, не то чтоб совсем ладил…
– Точнее, Сэберо! За ложные свидетельства знаешь, что бывает?! Я ведь все равно дознаюсь.
Ну да, на то я и дознаватель. Иногда полезно дать волю чужому воображению: человек сам себе таких кар напридумывает, каких отродясь не заслужил. Ну что, горшечник, представил, что тебя ждет, если врать станешь?
– Слушаюсь, господин! Неладно Мэмору с матушкой своей жил, ох, неладно… Все в окру́ге знали, все соседи… И я знал. Только молчали. Не лезли. Это ж их дело? Семейное? Верно?!
Я сделал непроницаемое лицо, ничем не давая понять, согласен я со словами Сэберо или нет. И он сорвался: заговорил, заторопился, сбиваясь и брызжа слюной от усердия:
– Уж не знаю, с чего у них все началось… Поссорились они. Крепко! Мэмору, в смысле, с матушкой его. С год назад, вроде… Точно, с год! Мы все слышали, как они друг на друга орут. Так рассорились, что и не помирились больше. До самой ее смерти, да!
Сэберо судорожно сглотнул, дернув кадыком.
– А потом Котонэ заходить перестала. К соседям, в смысле. Ко мне, к Эйта, к остальным. Раньше-то она часто… Когда по делу, а чаще так просто. Ох, языкатая была! Вредная! Вы уж простите, господин. Нехорошо так о мертвой, но вы ж велели – всю правду. Вот я и…
Заискивая, он искал взглядом моего одобрения. Я по-прежнему сохранял бесстрастный вид. Хотелось надеяться, что сейчас я хоть немного походил на господина Сэки в те моменты, когда начальство вело дознание.
Не дождавшись поддержки, Сэберо тяжело вздохнул:
– Перестала, значит, заходить. То ли сын ее запирал, то ли сама на нас всех зла была…
– За что?
– Что не вмешались, сына не пристыдили. Ее сторону не взяли. А кому оно надо, в чужие ссоры влезать? Никому не надо! Через время видим – исхудала Котонэ. И чем дальше, тем больше. Нищенки на базаре, уж простите, краше выглядят. Может, заболела, думаю? Мало ли? А потом слышно стало, как она ночами воет! Страшно так, жалостно…
Он дернул себя за левый ус:
– Еды у сына просила. А тот или не отвечал, или кричал: нету, мол! Нету для тебя еды! А сам-то ничего, не голодал. И жена его, и сынок…
– Так что ж он ее, голодом морил? – не выдержал я. – Родной сын?!
– Морил, еще как морил! – Сэберо непонятно почему усмотрел в моих словах поддержку и обрадованно закивал. – Не знаю, как она год продержалась-то! Видно, все-таки давал ей что-то, малость малую… А может, парнишка украдкой подкармливал…
– Внук, Арэта?
– Ну да, он самый. Он-то бабушку любил, это точно…
– А Асами?
– А что Асами? Нет, она мужа всегда боялась. Что скажет, то и делает.
– Значит, сын морил мать голодом. И что дальше?
Не давать матери еды – или почти не давать – это ведь не убийство? Могла, в конце концов, по соседям побираться, на базаре попрошайничать, воровать, властям на сына пожаловаться… Нет, не убийство. Значит – никакого фуккацу. Такой, значит, Остров Девяти Смертей внутри одной семьи, одного дома. Личный Остров для родной матери.