Шерлок Холмс на орбите

  
Ли А. Зелдес
 
Этюд в Сассексе
 
Прошло несколько лет, с тех пор как я в последний раз виделся со своим старым другом, мистером Шерлоком Холмсом. Более тридцати лет тому назад он удалился в Сассекс, чтобы посвятить себя разведению пчел, и наши дороги после этого редко пересекались.
Поначалу он был очень занят обустройством своего хозяйства и исследованиями, составившими основу «Практического справочника по пчеловодству». Во время мировой войны я был буквально завален медицинской работой, так как мой помощник, доктор Вернер, отправился на фронт и смог в полном объеме приступить к своей деятельности, только вернувшись через несколько лет.
Тем временем Холмс становился все большим затворником, редко выбираясь из своего сельского дома. Мне случалось иногда встретиться с ним — во время поездок на выходные.
После того как я оставил практику, меня постоянно мучил ревматизм, беспокоили плечо и нога, раненные во время моей службы в Афганистане, поэтому свободное время я проводил за чтением у своего очага. Я писал Холмсу письма и получал, как правило, немногословные ответы, в которых говорилось, что он тоже страдает от боли в суставах, но я боялся, что, за исключением этого недомогания, у нас не осталось ничего общего.
Однако в прошлую среду я, к своему удивлению, получил от него телеграмму следующего содержания:
«Приезжайте немедленно, если вам удобно; если же нет, то все равно приезжайте. — Ш. X.»
В моем возрасте я отвык от таких внезапных поездок и сначала рассердился, но потом подумал, что Холмс никогда не посылал за мной без надобности. Я пожалел по поводу того, что в сельской местности еще очень мало телефонов, и послал по телеграфу ответ, в котором сообщал, что выезжаю.
Какой бы короткой ни была эта поездка, для восьмидесятилетнего старика она представляет значительную трудность, поэтому ко времени прибытия в Истборн я был почти полностью лишен сил. Я нанял кеб, чтобы он провез меня пять миль до дома Холмса возле деревни Фулворт.
Меня приняла его экономка.
— Мистер Холмс сейчас осматривает своих пчел, — сказала она. — Если вы расположены немного отдохнуть, он вернется к чаю.
Она провела меня в комнату. Я снял пальто, ботинки и лег на кровать прямо в одежде, решив несколько минут отдохнуть, а затем отправиться на поиски Холмса к ульям, но тело мое так не считало, и вскоре я уже крепко спал.
Когда экономка разбудила меня, я сначала не мог понять, где нахожусь. Солнце уже садилось, и вся комната была озарена багровым сиянием. Служанка зажгла лампу и принесла таз с кувшином.
— Мистер Холмс просит вас пройти в его кабинет, сэр. Чай почти готов, — сказала она.
Я и думать забыл, как много лондонских удобств мы считаем чем-то самим собой разумеющимся, например электричество и водопровод. Можно было представить, что я вновь оказался в старые добрые времена на Бейкер-стрит.
Впечатление, что я нахожусь в другом времени, усилилось, когда я вошел в кабинет, так как Холмс перевез сюда большую часть мебели из нашего жилища и расположил предметы приблизительно так же, как они располагались и там.
Столик для химических опытов стоял в углу, возле стола побольше, с сосновой крышкой, прожженной кислотой. Тот же старый диван, с новой обивкой, но по-прежнему усеянный бумагами, и мое старое кресло, стоящее возле камина, к доске которого складным ножом были приколоты письма. В ведерке для угля лежали сигары, а в старой персидской туфле, вне всякого сомнения, продолжал храниться крепкий табак.
Единственными знаками перемены времени и места можно было назвать соломенную крышу над головой, корешки справочников на полках и патриотические инициалы G. R., выбитые пулями на оштукатуренной стене.
— А, Уотсон! — приветствовал меня Холмс, когда я вошел в комнату. — Я едва узнал вас. Вы стали таким же худым, как и в день нашего знакомства, пять десятилетий тому назад.
Это была правда. В последнее время я, на протяжении большей части своей жизни остававшийся довольно грузным человеком, похудел и стал почти таким, каким вернулся из тропиков после ранения и брюшного тифа.
 
— Но вы, Холмс! — воскликнул я. — Вы совсем не изменились!
Знакомые черты стали немного отчетливей, лоб несколько выше, а тело, облаченное в пурпурный халат, несколько стройнее, но не более. Кроме того, Холмс, всегда бывший человеком бледным, так и сиял румянцем, словно двадцатилетний.
— Как великолепно вы выглядите!
— Мне пошла на пользу сельская жизнь.
Экономка внесла поднос и поставила его на стол.
— Если вам ничего больше не нужно, мистер Холмс, — сказала она, — то я пойду. Завтра у меня выходной, увижусь с вами в пятницу утром. Я положила ваш завтрак и холодный обед в холодильник. Вам точно ничего больше не нужно к чаю?
— Да, спасибо, миссис Мертон. Мы справимся и сами.
Холмс посмотрел на меня.
— Как видите, в последние годы жизни я перенял обычай рабочего класса пить чай вместо ужина. Но здесь поблизости есть прекрасная таверна, где мы завтра сможем пообедать.
После этого мы принялись за прекрасную закуску, приготовленную миссис Мертон — шотландский вальдшнеп, бутерброды с маслом, тонко нарезанная ветчина и печенье. Когда Холмс передавал мне тарелку, рукав его халата сполз и обнажил руку, испещренную бесчисленными отметинами, красными и темными точками, словно от уколов.
— Мой дорогой Холмс!
— Пустяки, — сказал он, опуская рукав.
Я осмотрелся в поисках знакомой шкатулки.
Он рассмеялся.
— Ах, Уотсон, вы боитесь, что я снова принялся за свою старую привычку. Нет, это не отметины, оставшиеся после иглы. Это всего лишь воспоминание о моих друзьях-пчелах.
— Но их так много, Холмс!
— Вот потому, Уотсон, — сказал он, — я и вызвал вас. Как вам известно, в последние тридцать лет — а это больше, чем моя практика в качестве частного детектива — я занимался пчеловодством. Пчелы — любопытнейшие создания, целиком преданные своему сообществу. Сохранение улья для них важнее жизни отдельных индивидуумов. Отдельные пчелы умирают, но улей продолжает жить.
Сначала я занимался систематическим изучением методов пчеловодства, и результаты моих исследований я обобщил в «Практическом справочнике по пчеловодству с некоторыми соображениями по выбору матки». Затем я обратил внимание на различные вещества, производимые пчелами. Вы можете вспомнить, как я посылал вам свои монографии об опасностях меда как пищи для младенцев и об использовании воска при производстве мазей.
— Да, они оказались довольно полезными в моей практике, — сказал я. — Жаль, что книги вышли таким малым тиражом.
— Медицинские авторитеты нелегко принимают новые идеи, — сказал Холмс. — Итак, потом я исследовал маточное молочко — вещество, которым пчелы кормят своих личинок и матку. Я был убежден, что эта субстанция влияет на срок жизни, так как матка, или их царица, ничем больше не питаясь, живет три года, тогда как рабочие пчелы, которые едят его только в первые два дня, живут шесть недель. Я проводил различные эксперименты. Я даже ел его сам и мазал им тело. Но кроме определенной гладкости кожи ничего не добился. Качества, которые приводят к таким удивительным последствиям у пчел, почти никак не действуют на человека.
— Я удивлен, вы занимались вопросами долголетия, Холмс? Мне помнится, что после того случая с хромым человеком вы высказали свою неприязнь к экспериментаторам, которые стараются исправить природу. Так можно упасть и гораздо ниже начального уровня, как вы заметили. «Лучшие представители человечества могут обратиться в животных, свернув с прямой дороги, уготованной им судьбой… Материальное, чувственное, мирское увеличит срок их бесполезной жизни. Но этим они оставляют в стороне духовное. Это такое выживание, которое лишает человека его лучших качеств».
— Когда это я был поборником духовности? — сухо спросил Холмс. — Да к тому же я говорил это двадцать лет назад. С тех пор мое мнение несколько изменилось, особенно когда это касается моего собственного долголетия.