Любовь по требованию и без... (СИ)

А Маря ничего, и не поморщилась даже – послушно встала и пошла одеваться. У меня аж рот открылся от удивления, как это у Игорька ловко получилось.
- Снежанка, ты прости меня, ладно? - зашептала мне на ухо Маря в прихожей. – Ты же моя самая-самая подруга. А я дура толстая.
- Дура, - подтвердила я. - Прощаю.
Громыхнули, закрываясь ворота. Отрезали от меня мигнувшие стоп-сигналы внедорожника Игорька.
И я вдруг поняла, что вряд ли захочу в ближайшее время снова встретиться с Марьяной. Словно то, что недавно произошло между нами разнесло нас на такое расстояние, что ни на каком автомобиле его не одолеешь, ни на каком самолете не пролетишь. Пожалуй, прощай, Маря.
- А ты чего здесь торчишь? – сдерживая горькие слезы, так и норовившие пролиться, я окрысилась на Сашку, подпирающего стену за моей спиной. – Тебе домой не пора ехать?
- Я у вас погостить решил, - братец довольно заулыбался. – Эрик меня пригласил, а то мне жить негде.
- Квартира родителей свободна – живи сколько хочешь.
- Спасибо, нажился. Больше не хочу, - оскалил он зубы в злой усмешке.
- Продай тогда, если она тебе не нужна.
- Как ты можешь такое предлагать, сестрица! – он закривлялся, протянул глумливым голосом:
– Это же память о нашем с тобой счастливом детстве. Я в этой квартире каждый угол знаю, об который меня папаша наш головой бил. Каждую стенку, в которую меня спиной впечатывал, когда уму-разуму учил. Каждую батарею, к которой привязывал и часами держал, не пуская даже в туалет, если считал, что я провинился.
Нет уж, такое продавать нельзя. Если у меня когда-то будут дети и начнут меня чем-нибудь бесить, я буду в эту квартирку приезжать. Вспоминать, что чувствовал, когда этот урод моим воспитанием занимался.
Он замолчал, глядя куда-то поверх моей головы и не двигаясь. Только широкая грудь тяжело ходила под толстым свитером.
- Нет, сестренка, нельзя такую память уничтожать, - отмер, наконец.
Перевел на меня взгляд и с ненавистью процедил:
- Тебе ведь тоже надо помнить, как папаша к тебе по ночам шлялся. Как лапал тебя, зажимая в углах все той же квартиры. И постоянно требовал, чтобы ты его любила.
Ты ведь тоже не хочешь об этом забывать, а Снежиночка? Ведь только этой ненавистью живешь, и ничем другим. Ничего больше в тебе нет, никаких других чувств. Даже если ты изображаешь любовь, в тебе ее нет. Все свободное место ненавистью занято.
Я стояла и слушала, глядя в искаженное злостью лицо брата. Пыталась открыть рот и сказать, чтобы он заткнулся, и не могла. Почему-то тело отказывалось меня слушаться, застыв камнем. Только в ушах отчаянно билась кровь, заглушая все остальные звуки.
- Или ты закроешь свою пасть, или пойдешь сейчас нахуй. Ты, блядь, не видишь, она уже зеленая стоит! Сейчас в обморок хлопнется, - оборвал Сашкин монолог голос Эрика."Откуда он взялся, его же не было? Сколько успел услышать?" - Я попыталась заставить свое тело двигаться. Мне уйти бы... Одной побыть.
Ноздрей коснулся аромат Эрика, совсем близко, а следом он подхватил меня на руки. Прижал, как маленькую, к груди и понес по лестнице наверх. В спальне осторожно, словно боялся разбить, положил на кровать и принялся стаскивать с меня одежду.
Я не помогала, и не мешала, просто лежала безвольной замерзающей куклой, поднимая руку или сгибая ногу, когда Эрик давал команду.
Раздев меня, Эрик в два движения стянул с себя всю одежду, занырнул ко мне под одеяло и крепко-крепко прижал к своему голому телу.
Принялся гладить по спине. С силой, словно пытался снять кожу, растирал мне руки и плечи. Трогал лицо. Целовал щеки, полуприкрытые веки и уголки губ. И все время что-то говорил.
Шептал слова. Что-то напевал, какую-то песенку с нежным мотивом. И снова просто говорил. Наверное, опять на испанском, потому что я ничего не понимала, ни одного слова. Только совершенно точно знала, что это слова о любви…
Прижимаясь к его обжигающе - горячему телу, чувствуя на себе его руки и слушая голос, я все- таки начала согреваться...
- Скажи это по-русски, - попросила тоже шепотом. Подняла руки, обняла его шею. Уткнулась в нее губами. Задышала широко открытым ртом, чувствуя, что задыхаюсь от нехватки кислорода в моих стянувшихся от напряжения легких.
 
И когда во мне почти не осталось надежды, услышала:
-Ты всегда была смыслом моего существования.Обожать тебя было для меня одержимостью.И в твоих поцелуях я находилТепло, которое у меня вызывалоЛюбовь и страсть. (*)
______________
(*) – песня Х. Иглесиаса «История любви»
  
Глава 41
 
Настоящее время... Эрик Раевский
- Расскажешь мне? – спросил негромко, боясь спугнуть ту хрупкую птичку доверия, что наконец прилетела и начала боязливо вить между нами свое гнездышко.
Снежка повозила губами по моей шее, тронула розовым язычком ключицу, заставив меня сцепить зубы, чтобы не начать тут же ее тискать и лапать.
Мне всегда хотелось ее трогать. Даже не в целях заняться сексом, хотя этого с ней хотелось всегда.
Просто нравилось прикасаться к ее шелковой коже. Проводить по хрупкой спине, вверх от круглой попки до шеи и нежного затылка, чувствуя подрагивание позвонков под пальцами. Прикасаться к тонким запястьям, и обводить чуть шершавые острые локотки.
Просто нравилось и все, без всякого секса.
- Снежа? – позвал ее.
Она хихикнула и подняв ко мне лицо прошептала:
- Вот скажи мне, почему наши самые откровенные разговоры всегда происходят в постели, когда мы с тобой лежим голые?
- Наверное, потому что голенькая ты очень красивая. Я растекаюсь от тебя и становлюсь милым и доверчивым, - надеюсь, моей плотоядной ухмылки ей было не видно.
- Давай, Снежа, рассказывай, - выдохнул, подтягивая ее к себе, чтобы не видеть смеющиеся губы, которые хотелось срочно поцеловать. – Твой отец приставал к тебе в детстве?
- Ты услышал, да? – спросила ровным голосом.
- Угу, и услышал, и еще раньше догадался. Когда у тебя первый раз ночной кошмар случился.
Она уткнулась лицом мне в шею. Долго молчала, почти не дыша. Потом заговорила еле слышно:
- Это не первый кошмар. Я их почти каждую ночь видела. Лет с двенадцати. Только когда я с тобой была, мне почему-то не снилось, как он приходит ко мне.
- Я сумасшедшая, Эрик. - сказала совершенно спокойно. - У меня даже диагноз есть.
- Это я давно понял, - промычал я, принимаясь кончиками пальцев рисовать узоры на ее лопатках. – Нормальная со мной не связалась бы. Рассказывай дальше…
- Мне было десять, когда он пришел первый раз. Сашка тогда был в каком-то летнем лагере, а мама уехала в командировку. Она часто уезжала, и мы оставались с ним одни. Тогда он и принимался нас воспитывать. При маме боялся. Он вообще при ней был нормальным. Отлично изображал строгого, но любящего отца.
- Ч-ш-ш, не трясись, - зашептал ей на ушко, почувствовав, как по ее телу прошла волна дрожи. – Я с тобой в постели и голый, значит кошмаров не будет, можно не бояться. Что было дальше?
- Он пришел и начал поправлять мне одеяло. Приговаривал, что в августе ночи прохладные и я могу простудиться, если не укроюсь как следует. Я была так рада, что папочка решил позаботиться обо мне. Думала, что это от любви. Представляешь?
Она резко вздохнула и судорожно стиснула пальцы, лежавшие на моем плече. Я накрыл их своей ладонью, успокаивая.
- А потом папочка стал гладить мне ноги и спрашивать люблю ли я его. Я, конечно, сказала, что да. Это был последний раз в моей жизни, когда я говорила про любовь.
Она помолчала, явно набираясь сил.
- Он гладил и гладил. Добрался до бедер. И знаешь, что самое ужасное? – она подняла на меня глаза. – То, что мне было приятно.
И опять замолчала.
- Это потом, когда он ушел, до меня стало доходить, что произошло. Я лежала в кровати, закутавшись в одеяло и скулила от ужаса, потому что прекрасно поняла, чего он хотел от меня. Но ведь он мой папа!