Вернись ради меня

Это, конечно, было ложью, и она это понимала. Я превратилась в подобие Бонни, которая топит правду в алкоголе. Мой детский альбом запрятан между журналами, а в гардеробе у меня обувные коробки, набитые старыми фотографиями, сделанными мамой.

Многие годы я подавляла желание вернуться на Эвергрин и уже надеялась, что у меня получилось, но с вечера пятницы меня не покидает ощущение, что искушение одерживает верх, а теперь, после визита полиции, я попросту не могу оставаться в стороне. Я поеду на остров и выясню, почему кто-то зарыл труп возле нашего сада и какое отношение к жертве имеют мои браслеты из бисера. Я хочу побыть среди людей, которых когда-то горячо любила, потому что разлука для меня уже невыносима. Я должна вернуться и узнать, отчего мы бежали с острова, полностью отдавая себе отчет, что так счастливы уже нигде не будем.

Мое сердце колотится, и я составляю список обладательниц моих браслетов, перечитав его, прежде чем отправить полиции. Взгляд останавливается на первом имени в списке, и я окончательно понимаю, что, сидя дома, не найду ответов.



В понедельник утром я пытаюсь сосредоточиться на новых клиентах: супружеской паре и их четырнадцатилетнем сыне. По словам матери, у подростка проблемы с посещением школы.

Перечисляя свои тревоги, она говорит быстро, словно ставя галочки в списке покупок. Видно, что она нервничает. Всякий раз, описывая очередной случай, клиентка подчеркивает, что не одобряет поведение сына, однако у меня нет впечатления, что она хочет его унизить. Скорее ей нужно, чтобы я знала — она хорошая мать, которая активно ищет выход из ситуации.

Я ей сочувствую. Кажется, она винит себя за то, что проблема оказалась запущенной — подросток почти не учится в школе, и вот теперь все они оказались на приеме у семейного психолога. Похоже, клиентке так же неловко, как и мне вчера, когда в моей гостиной сидели двое полицейских.

Слушая, я киваю и поглядываю на ее мужа и ребенка. Мальчик теребит скомканную куртку, лежащую на коленях, и явно мечтает оказаться где угодно, только не тут. На его лице красные пятна, жесты выдают внутреннюю истерику, и я чувствую — он вот-вот сорвется. С него уже довольно. Как только мать немного выдыхается и набирает воздуха для нового монолога, я прошу мальчика описать, как он представляет себе удачный день.

Он хмыкает и дергает плечом, но впервые с тех пор, как он здесь, поднимает голову и ловит мой взгляд.

К концу консультации я убеждаюсь, что у родителей подростка несколько смещены приоритеты, однако у меня остается ощущение недосказанности, и я предлагаю уделить мальчику полчаса общения наедине в начале следующего сеанса.

Провожая клиентов, я думаю о Бонни и детском психологе, к которому ее возили на материк. Не в первый раз я жалею, что рядом нет мамы, чтобы спросить, зачем ей это понадобилось. Иногда я ловлю себя на мысли, как бы мне хотелось усадить рядом собственных родителей и дать им возможность выговориться.

Я бы спросила маму, как она могла отпустить Дэнни, а отца — чего он искал, когда сошелся с Оливией, и нашел ли это в итоге; сознавал ли он, что Оливия — полная мамина противоположность, и стало ли это причиной его выбора.

Теперь папа живет в доме без излишеств, столь же строгом, как и его новые отношения, в которых нет места бурным сценам, сердитым словам и повышенному тону. А также смеху, привычке держаться за руки и тайным поцелуям, когда родители думали, что я не смотрю. С мамой у него так и было.

Когда папа переехал к Оливии, я втайне думала, что он получил по заслугам, но после ухода Дэнни впервые засомневалась — может, в случившемся есть и мамина вина? Бонни, безусловно, считала именно так.



Подойдя к столу администратора, я с наигранной небрежностью сообщаю, что, пожалуй, съезжу на остров и взгляну на место преступления. Таня привычно сдвигает очки на переносицу и медлит с ответом. Я сознаю, что жду от нее одобрения моей идеи.

— Это называется синдром упущенных возможностей, — наконец изрекает она. — Когда у человека навязчивая боязнь упустить что-то любопытное.

— Вы говорите обо мне как о вуайеристе, — обижаюсь я. — Лучше скажите прямо, если вам кажется, что моя идея ужасная.

— Так и есть — идея ужасная. Меня к раскопанной могиле и силой не затащишь, но, с другой стороны, я и не думала никогда вернуться в наш городишко… — она вздрагивает. — А что думает Бонни?

Я качаю головой.

Моя сестра только удержит меня.

— Вы ей не сказали?

— Нет. И вообще, это всего лишь мысли, — говорю я, взмахивая рукой. В этот момент в коридоре появляются клиенты с прошлой недели, и я приглашаю их пройти в свой кабинет.

— Знаете что, — заявляет Таня, когда они не слышат нас, — если вам захотелось поиграть в детектива, будьте осторожны. Полиция вас за излишнее любопытство не поблагодарит.

— Роль детектива меня вовсе не привлекает, просто я давно не видела старых подруг.

Я найду Джилл и спрошу, почему она ни разу мне не написала. Я никому не говорила, как терзалась поисками объяснений этой совершенно невероятной ситуации. Мне отчаянно хотелось, чтобы наша дружба не прервалась. Боль оттого, что меня забыли и так скоро забросили, была необыкновенно острой, но я терпела, потому что наша семья старательно залатывала любую брешь, пытаясь создать подобие нормальной жизни на новом месте.

И это только одна из многих «коробок», у которых начали слетать крышки. Теперь в ушах звучат голоса, которых я не слышала много лет, и я не могу заставить их замолчать.

— А с отцом вы не хотите посоветоваться? — вдруг спрашивает Таня, отвлекая меня от мыслей.

— Я ему еще не звонила, — отвечаю я, отходя от ее стола и направляясь к кабинету. Дело в том, что я не хочу продолжать разговор об отце. Хоть папа единственный, кто может объяснить причины нашего отъезда с Эвергрина, я не уверена, что могу ему доверять.



Не успеваю я поинтересоваться у супружеской пары их самочувствием, как клиентка выпаливает:

— Вряд ли я когда-нибудь смогу простить его! Все, что я вижу каждую ночь, — это он с ней!

Ее голос дрожит, и она отворачивается от мужа, а тот привычно рассматривает свои руки, которые то сцепляет, то расцепляет.

— Зря он мне сознался, — продолжает клиентка. — По-моему, он просто захотел облегчить свою совесть!

— Неправда, — бормочет муж, и я прошу его объяснить, что он имеет в виду. Мне очень хочется, чтобы он высказался.

— Не понял вопроса, — снова бурчит он.

— Она спрашивает, зачем ты мне сказал! — не выдерживает жена.


Он косится на нее:

— Потому что ты пристала ко мне, как с ножом к горлу. Ты умоляла сказать тебе правду, вот я и поверил, что ты действительно этого хочешь.

— Хочу? — Жена начинает плакать. — Я хотела знать, что ты мне не изменял!

Муж бледнеет и вновь опускает голову, уставившись на свои руки. Он сейчас мало что может сказать, чтобы спасти положение, но вместе с тем я должна добиться, чтобы он не молчал. Жена между тем продолжает говорить, возвращаясь к одному и тому же — что она предпочла бы ничего не знать.

— Сейчас вы поступили бы иначе? — спрашиваю я.

— Что? — не понимает она.

— Ну, если повернуть время вспять и оказаться за минуту до того, как вы упросили мужа сказать правду, вы поддались бы искушению услышать то, что, как вам казалось, вы хотите знать?

По округлившимся глазам клиентки я понимаю, что вопрос прозвучал довольно странно, но мне действительно любопытно. Я даже подаюсь вперед, хотя здравый смысл подсказывает, что не годится использовать клиентов в личных целях.

— Я не… — Клиентка мотает головой. Похоже, она окончательно запуталась, и я кладу ладонь на стол и заверяю, что не хотела ловить ее на слове.

— Здесь нет правильного или неверного ответа, — добавляю я. После допущенной оплошности мне приходится отступить, чтобы клиентка успокоилась.

Разговор продолжается, но после окончания сеанса, когда муж выходит из кабинета, женщина задерживается и признается мне:

— Я, наверно, все равно бы спросила.

Вид у нее очень печальный, и я дотрагиваюсь до ее руки:

— Каждая из нас поступила бы так же. Человек всегда хочет правды.

Разве лучше изводить себя, предполагая худшее? Я много раз прокручивала в голове различные сценарии, уходя от вопросов, грозивших «прожечь» мне череп изнутри. А теперь у меня ощущение, что они и впрямь могут прожечь. Во время собственных консультаций у психотерапевта я убедилась: мы лучше подготовлены, когда знаем, с чем имеем дело.

Я выхожу вместе с супругами и, когда они скрываются в конце улицы, поднимаю лицо к серому небу. Пальцы машинально трогают запястье другой руки, где когда-то был мой браслетик дружбы.

В то лето у всех появились тайны — правда, не пойму, когда все зашло так далеко. Я пытаюсь анализировать ситуацию, но все только запутывается, превращаясь в тугой клубок. Однако меня не оставляет уверенность, что если я найду, за что потянуть, остальное распустится без труда.

Найденные останки, наш поспешный отъезд, Джилл — что, если это звенья одной цепи? Мысль как ножом пронзает мою душу, и пасмурное небо точно надвигается на меня. Я не в силах побороть тревожное предчувствие, что могу оказаться права. Я должна узнать правду, а отсюда этого не сделаешь.

Я возвращаюсь в офис, дожидаюсь, пока Таня договорит по телефону, и прошу перенести прием оставшихся клиентов на следующую неделю.

— У меня их не так много, и время вполне можно найти.

Таня пристально смотрит на меня поверх очков.

— Я не могу не поехать, — едва слышно выдыхаю я.





Глава 6




В половине двенадцатого утра я стою в очереди на пристани у кромки воды. Вот так же пассажиры когда-то ждали маленького парома моего отца. Теперь яркие двухпалубные лодки выстраиваются вереницей, словно утки, а в киоске продаются билеты на круиз к соседним островам. Неизменным осталось одно: зимой до Эвергрина всего один рейс в день, и паром уходит через пятнадцать минут.

Мои родители расстроились бы, что перевозки прибрала к рукам крупная компания, но я довольна, что незнакома с новыми владельцами. Не представляю, как бы я справилась с собой, увидев другого человека за рулем папиной лодки.

Сжимая билет в левой руке, я тереблю край, пока он не начинает рваться.

Однажды я услышала фразу, что от страха до возбуждения всего пара дюймов. То, что когда-то показалось мне фривольностью, сейчас я нахожу близким к истине. Меня страшит и возбуждает перспектива вновь ступить на Эвергрин, и эти эмоции так переплетены, что я уже не могу отделить одно от другого.



С материка Эвергрин не разглядеть — его заслоняют другие острова, в основном необитаемые, однако, незримый, он здесь, рядом. Большинство пассажиров выйдут на Браунси, специально обустроенном для туристов; почти никто не решится забраться в такую даль, как Эвергрин.

Накануне я связалась по телефону с некой Рэйчел, которая сдает комнаты в своем доме на острове. В объявлении размещение не называлось полупансионом, но из разговора с женщиной я поняла, что можно рассчитывать на ночлег и завтрак. Сомневаюсь, что комнаты были переполнены, — несмотря на сенсацию, в январе на остров заглядывают редко, однако Рэйчел долго не соглашалась оставить меня в своем доме.

— Всего на три ночи, — взмолилась я, сжимая телефонную трубку.

Рейчел шумно вздохнула.

— Не понимаю, что вам тут понадобилось. Вы из полиции?

— Нет, — заверила я. — Наша семья жила на острове очень давно, и теперь я хочу повидать давних подруг.