Вернись ради меня

Детектив просит меня постараться припомнить их имена, и я добросовестно всех перечисляю, но кто из них и в какой период времени работал, сказать затрудняюсь. Пока Киллнер записывает, я перехватываю взгляд Уолтона на фотографию на книжной полке.

— Это моя мама, — поясняю я. — Она погибла десять лет назад в аварии.

— Примите мои соболезнования, мисс Харви.

Я наблюдаю, как он рассматривает снимки на каминной полке. Все, кроме одного, из далекого прошлого, когда мы были юными и жили на чудесном зеленом острове. На мгновенье брови Уолтона сходятся на переносице при виде множества фотографий, сделанных, можно сказать, на месте преступления и украшающих мою гостиную. Хорошо, что он еще не видел моей спальни.

— Вы будете опрашивать моих близких? — интересуюсь я, чтобы привлечь внимание Уолтона, который уже взял с полки фотографию.

— Будем.

— Мой отец… — начинаю я, но детектив перебивает, пристально вглядываясь в снимок:

— Это ваша сестра?

— Да, — я сдвигаюсь на краешек кресла.

Постучав пальцем по стеклу, он поворачивается к Киллнеру, который поднимается и подходит к напарнику.

— Браслет вашей сестры, — произносит Уолтон, когда я тоже встаю и забираю у него фотографию. — Вы его помните?

— Конечно, я же его сама сделала.

Констебль сразу поворачивает ко мне голову.

— Это браслет дружбы, я их много наделала в то лето, когда мы уехали с острова. Я их продавала.

— Не припомните, кому?

— Господи, ну как кому? Девочкам.

— Сможете составить список тех, кто приобрел у вас браслеты? — просит Уолтон.

— Ну, могу, наверно, — неуверенно предполагаю я.

Уолтон снова улыбается, но его улыбка уже не кажется искренней, и на этот раз, когда он повторяет, что их визит — всего лишь простая формальность и волноваться мне не о чем, я не верю ему.

— Спасибо за то, что уделили нам время, — говорит детектив, оставляя визитку и прося позвонить, когда я подготовлю список.

Через окно гостиной я смотрю, как полицейские разговаривают, подходя к машине. Констебль Уолтон смеется чему-то сказанному коллегой. Трясущимися руками я набираю номер Бонни, отмечая, что в глубине души мне скорее нравится происходящее, потому что остров снова возвращается в мою жизнь, пусть даже таким образом.

Но Уолтон будто невзначай оглядывается на мое окно, и искра радости гаснет, сменившись тягостным чувством от мысли, что один из сплетенных мной браслетиков может быть каким-то образом связан со страшной находкой на острове. Я со щелчком закрываю жалюзи.

— Ты меня слышишь? — спрашиваю я, когда Бонни отвечает: в трубке стоит треск. — Ты где?

— В «Теско», здесь отвратительная связь… Подожди… — Через несколько секунд трубка снова оживает: — Так лучше?

— Да. У меня только что побывала полиция.

— Люк сказал, что они и к нам приходили. Чего они хотят?

Я пересказываю их вопросы, слыша, как Бонни бросает покупки в свою тележку.

— Они хотят убедиться, что никто не лжет, — говорит сестра. — Чего ты перепугалась?

— Не лжет о чем? — настораживаюсь я.

— Наверно, о тех, кто был или не был на острове.

Полицейская машина наконец отъезжает, и я отхожу от окна.

— Мне это не нравится, — признаюсь я. — Бон, мне кажется… у меня такое чувство, что мы еще жили на Эвергрине, когда это произошло.

— Они просто задают вопросы, — шумно вздыхает сестра. — Скорее всего, обходят всех, кто когда-либо бывал на острове. Почему ты паникуешь?

— Их интересовали браслеты дружбы, которые я делала. На фотографии браслет на тебе. Полицейские попросили меня составить список всех, у кого он был.

Если подумать, я не припомню, чтобы Бонни когда-нибудь носила его, однако сейчас, снова вглядываясь в фотографию, я убеждаюсь, что браслет действительно у нее на запястье.

— Ты меня слушаешь? — спрашиваю я, озадаченная молчанием в трубке.

— Зачем им список?

— Не знаю, но, получается…


Что? Что мы знаем, кто убитая? Или, может, кто ее убил?

— Это ничего не значит. Они сейчас перерабатывают массу информации, — делает вывод сестра, однако в ее голосе нет уверенности.

— Мне не нравится оставаться в неведении. У меня чувство… — я замолкаю, подбирая слова, — …что я должна быть вовлечена в это.

— Не сходи с ума, — просит Бонни. — Почему мы уже неделю только и говорим, что об этом чертовом острове? Хватит с меня Эвергрина, даже думать о нем не желаю!

Ее реакция меня не удивляет, но в отличие от Бонни меня эта новость сбила с толку. Я не могу избавиться от мыслей, которые всегда гнала от себя, и все «коробочки» с секретами, которые я тщательно прятала, одновременно открылись, выпустив содержимое. Существует много вопросов, на которые я хочу получить ответы, но раньше мне недоставало смелости.

— Бон, — начинаю я осторожно, — я вспоминаю наш отъезд оттуда и последние дни на острове…

Я замолкаю, не зная, как закончить фразу.

— Ну?

— Может, ты помнишь что-нибудь такое, чего не помню я?

— Конечно, нет! Что я могу помнить?

«Я думаю, куда больше моего, Бонни». Она была на шесть лет старше меня и, без сомнения, осведомленнее.

— Мы ведь ни разу не поговорили откровенно.

— Потому что тут не о чем говорить, — припечатывает Бонни. — И не вздумай снова приставать, почему мы уехали! Родители сказали, что нам нужны деньги, которые папа заработает на новой работе. Лодка-то наша почти ничего не приносила. Чем тебя эта версия не устраивает?

Сомнительно, что она устраивает тебя, думаю я, пока Бонни излагает факты, будто заученные наизусть. Сестра что-то скрывает от меня. Ну, значит, и я не должна говорить ей обо всем.

Попрощавшись, я беру фотографию, которая привлекла внимание констебля Уолтона. На ней мы стоим все впятером в последнее лето на острове. Я вглядываюсь в улыбающиеся лица мамы и папы — он обнимает ее за плечи, а она крепко держится за его руку.

Что же с нами случилось?

Мне безумно хочется поговорить об этом с Бонни, но какая-то другая часть меня протестует. Потому что тогда мне пришлось бы признать: я скрыла то, что произошло перед нашим поспешным отъездом с острова. Скрыла, потому что верила, что если солгу, это будет держать нас всех вместе.





Глава 5




Эвергрин быстро перестает быть сенсацией, однако мое любопытство нарастает: я методично прочесываю Интернет в поиске фотографий, имен — чего угодно, связанного с островом. Чем больше я узнаю, тем больше мне необходимо выяснить. Это сродни наркотической зависимости. Как мне удавалось держаться в стороне столько лет — не понимаю.

Спустя пару недель после начала моих собственных визитов к психотерапевту она спросила меня:

— Часто ли вы вспоминаете ваш старый остров?

Одной лишь интонацией ей удалось превратить мой родной, любимый Эвергрин в придуманный, несуществующий край.

— Я бы так не сказала, — ответила я, повторив ее жест — чуть склонив голову набок. Мы обе были одинаково пытливы и горели желанием забраться в голову к собеседнице. Со своей стороны, я хотела понять, к чему клонит консультант и почему она то и дело поднимает тему острова. Значит, что-то на прежних сеансах вызвало у нее профессиональный интерес.

Не выдержав затянувшейся паузы, она продолжала:

— Вы жалеете, что родители увезли вас оттуда. Как вы считаете, вы дали себе возможность осесть где-нибудь еще?

Интересный вопрос. Об этом я не задумывалась.

— Пожалуй, я… не знаю.

— Вам тридцать пять лет, вы меняете профессию, живете в съемной квартире, мечтаете посвятить себя помощи другим и массу времени тратите на свою сестру, которая, кстати, проживает в десяти минутах от вас.

В словах консультанта мне почудился упрек. Горячая волна поднялась по шее к щекам.

— Вы так говорите, будто я неудачница, — вырвалось у меня.

— Отнюдь, — она покачала головой. — Простите, если я неудачно выразилась, — я аплодирую вашему решению освоить новое поприще. Однако у меня впечатление, что вы непомерно много беспокоитесь о Бонни и… — она сделала паузу, и я заметила легкую краску на ее щеках, — …живете прошлым. Видеть детство в розовом цвете — явление распространенное, но, наверно, не совсем адекватное для человека вашего возраста. Планировать будущее — это…

— Мне казалось, я как раз думаю о будущем, — перебила я, заморгав, чтобы прогнать предательские слезы, — раз я занялась переквалификацией. Что касается Бонни, то не волноваться о ней я не могу — у меня больше не осталось никого из близких.

— Да-да, — согласилась психотерапевт и явно хотела что-то прибавить, однако я продолжила, не дав ей высказаться:

— И я почти не думаю об острове.