Вернись ради меня

— У меня с ним были не такие теплые отношения, как у тебя.

— У вас были нормальные отношения, и я не об этом спрашиваю.

— У родителей на меня никогда не было времени, — Бонни проводит ладонью по столешнице.

— Это просто смешно, Бонни. Ты рассказывала мне совершенно другое, — замечаю я, вспомнив редкие мгновенья откровенности Бонни.

— Ну, то было в раннем детстве, когда они вечно пытались меня перевоспитать, — возражает сестра. — А в какой-то момент они махнули рукой — наверно, когда родилась ты, — добавляет она. — Шучу. — Она смотрит на меня поверх чашки: — Во всяком случае, тебя любили больше всех, это было заметно любому.

— Бонни, это неправда.

— Это правда, — сестра резко отодвигает стул. — Но мне давно безразлично. Сейчас поедим. Но у меня только суп.

— Звучит заманчиво, — отзываюсь я, недоумевая, почему Бонни не перенесла нашу встречу, если у нее не было настроения готовить. — А где Гарри? — спрашиваю я про младшего племянника.

— Тоже у приятеля. Клянусь, они проводят больше времени в чужих домах, чем у себя. Я их почти не вижу, — Бонни опускает голову. Очевидно, сестра скучает по своим мальчикам, хотя и не признается в этом. — Должно быть, это в порядке вещей для нормальных городов с нормальными школами. Не представляю, какими бы они выросли, если бы им пришлось жить на маленьком пятачке, как нам!

— Неужели тебе совсем не нравился Эвергрин? — не верю я.

Сестра поворачивает голову:

— Да я его ненавидела! У меня не было жизни, не было подруг…

— Как это? — перебиваю я. — А Айона?

— Ага, только Айона. — Бонни отворачивается к плите. — И всего на одно лето. Я на днях вспоминала Дэнни. — Эта тема настолько редка у сестры, что мое сердце замирает. — Не знаю отчего. Я начала о нем думать неделю назад…

Я не нахожу, что сказать, поэтому молча жду продолжения.

— Хотя вообще-то я вру, — признается Бонни. — Я знаю почему. Как-то раз, когда мои мальчики играли в регби, я заметила на поле странного крупного мальчишку. Он стоял на краю площадки и только смотрел на остальных. Дэнни вел себя точно так же.

Я отрываю уголок у лежащей передо мной салфетки и начинаю скатывать из него комок между пальцами.

— Наш братец всех пугал, и я его за это ненавидела, — произносит Бонни будто сама себе. Налив супу, она приносит тарелки к столу и возвращается за батоном и ножом.

— У тебя не было к нему неприязни, — тихо возражаю я, когда она присаживается.

Бонни бросает на меня возмущенный взгляд:

— Еще какая! С самого его рождения. Тогда-то все и изменилось: мать стала таскать меня на эти дурацкие игровые занятия в «Останься-поиграй», где какая-то тетка пыталась меня разговорить.

Заинтересовавшись, я собираюсь расспросить подробнее, однако Бонни не остановить:

— До меня искренне не доходило, как ты его терпишь. Я не могла взять в толк, какие темы для разговоров вы находите, сидя в домике на дереве, — вы же там часами торчали!

Так и было, мы сидели там часами, но при этом почти не разговаривали, занимаясь каждый своим делом, как малыши, еще не научившиеся играть вместе. Дэнни рисовал, а я читала или играла с моими Барби.

— Помнишь, как он грохнулся с дерева? Я решила, что он разбился, — вспоминает Бонни. — Он не двигался, так и лежал, — сестра свешивает руки на одну сторону и высовывает язык. У нее получается очень комично — я едва сдерживаю улыбку. — Дэнни подглядывал за нами с Айоной, но под его тушей треснула ветка, и он шмякнулся на землю.

— Смутно припоминаю что-то такое.

Интересно, это было в тот раз, когда Бонни вопила на кухне, жалуясь маме на Дэнни?

— Мне хотелось, чтобы он больше не двинулся с места, но он зашевелился, и я чуть не прикончила его. Он вечно за нами шпионил, чем ужасно смущал меня, — продолжает сестра. — Никто не понимал этого мальчишку.

— Никто и не пытался, — бурчу я.

— Сколько я себя помню, он вечно играл один, катая свои машинки кругами по песку. Я часто спрашивала себя, почему взрослые столько возились со мной, когда было видно любому — это у Дэнни проблемы!

— А когда тебя перестали возить в детский клуб? — спрашиваю я.

— Это в «Останься-поиграй»? — Пожав плечами, Бонни зачерпывает полную ложку супа. — Мне было лет семь. Не знаю, что там произошло, но однажды мать за руку вытащила меня оттуда, заявив, что не хочет больше ничего знать.

— О чем? — удивляюсь я, однако Бонни ничего не объясняет, сославшись на то, что ответов у нее нет. Остается гадать, действительно ли это так или сестру просто не интересует правда.

— А с возрастом он становился все хуже, — Бонни снова переключается на Дэнни. — В последнее лето он был настоящим кошмаром — помнишь ночевку на пляже?

— Еще бы! — Я тоже находилась там, когда Дэнни обвинили в том, что он лапал одну из девочек.

— А как он вел себя с Айоной! — возмущается Бонни. — Я вечно сгорала со стыда за него. Удивляюсь, как она вообще продолжала со мной дружить, ведь Дэнни постоянно крутился возле нее.

— Айона ему нравилась, — произношу я, — потому что относилась к нему по-доброму.


Бонни отворачивается, но я замечаю, как еле заметная тень пробегает по ее лицу.

— На днях я ездила к маме на кладбище, — вдруг говорит она. — Это ты положила на могилу цветы?

Я невольно выпрямляю спину. Мне давно пора привыкнуть к манере Бонни то и дело менять тему разговора, однако на этот раз ей удается меня удивить. Я не собираюсь отвечать, потому что сестра отлично знает, что я езжу к маме каждую неделю и оставляю цветы.

— Ей бы ужасно не понравилась эта история с трупом на острове, правда?

Я киваю, ощутив странное облегчение оттого, что мама этого не видит.



— Хочешь кофе? — спрашивает Бонни, когда мы закончили обедать.

— Пожалуй, — соглашаюсь я, помогая ей убирать посуду.

— Знаешь, иногда я убить готова за бокал вина, — выдает сестра, глядя на меня в ожидании реакции.

— Бонни, я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.

— Да ладно, ты же у нас психолог! Если даже ты ничего не можешь придумать…

— Я консультирую семьи, в которых разладились отношения, а не выздоравливающих алкоголиков.

— А связи ты тут не улавливаешь? — интересуется сестра, сверля меня взглядом. Не дождавшись ответа, она продолжает: — Я не хочу напиваться, просто мне надоедают чай и кофе. — Она недовольно смотрит на чайник. — Кстати, как там твоя работа?

— Хорошо, — отвечаю я. — Я действительно получаю от нее удовольствие.

— Есть интересные клиенты?

— Ты же знаешь, что я не имею права рассказывать, — смеюсь я.

— Родной-то сестре? Что-нибудь пикантное! Имена называть необязательно.

— Нет.

— Зануда, вот ты кто.

— Не сомневаюсь, — улыбаюсь я.

— И ни один мужчина тебе не приглянулся?

— Бонни!

— А как еще тебе с кем-то знакомиться? Разве не идеальная ситуация? Перед тобой мужчины, которые несчастливы в браке. Тебе достаточно подтолкнуть их в правильном направлении!

— Среди клиентов меня пока никто не привлекал.

— И верно, с твоим характером лучше одной, — Бонни наливает горячий кофе в кружки, и мы замолкаем. — Ты не думала разыскать Дэнни?

— Думала, конечно, но я не знаю, с чего начать.

— Как считаешь, мама знала, куда он уехал?

— Без сомнений, — уверяю я, поднося кружку к губам. Я всегда винила маму за то, что она отпустила Дэнни: даже к двадцати двум годам мой брат не созрел для самостоятельной жизни, и я отказывалась понимать, как она могла этого не видеть.

Восемнадцать лет назад я готова была искать Дэнни по всей стране. Я представляла, как мы найдем его дрожащим в темном переулке, сжавшимся в комок, запихаем в машину и увезем домой. Но мама только сказала: «Я потеряла его много лет назад».

Возразить было нечего. Мы все обратили внимание, что Дэнни стал еще более замкнутым и отстраненным с тех пор, как мы покинули остров. Правда, никто не интересовался, отчего он больше не прикасается к своему альбому и карандашам.

— Может быть, она поддерживала с ним связь, только скрывала это от нас? — предполагаю я.

— Зачем ей это делать?

— Возможно, он так попросил.

— С чего бы это?

— Не знаю, — устало бормочу я. — Чужая душа — потемки.

Бонни кивает. Я жду, что она скажет что-нибудь о маме, но вместо этого сестра выдает:

— Может, его и в живых-то нет!

Пододвинув мне печенье, она берет одно и кладет в рот целиком, выжидательно глядя на меня.