Вернись ради меня

— Знаю, но… — Я замолкаю.

— А мне нравится, что они сделали с домом, — заявляет вдруг Бонни.

Я замираю:

— Что ты имеешь в виду?

— Его покрасили, и теперь он выглядит нарядно.

— Да? — говорю я. — Я и не заметила.

Бонни, разумеется, знает, что я лгу. Разве можно не заметить насыщенный бирюзовый цвет, который делает дом удивительно современным и совершенно непохожим на наш?

Сестра фыркает, прежде чем спросить:

— Ты собираешься звонить отцу?

— Наверно.

Я знаю, что должна, но делать этого совершенно не хочется, и не в последнюю очередь потому, что мы с папой больше не говорим про Эвергрин.

— Ты давно разговаривала с ним?

— Да, — отвечаю я, испытывая привычное чувство вины. — Мне давно пора к нему съездить. Может, сделаю это вместо звонка.

— Когда дома не будет ведьмы.

— Оливия, кажется, вышла на работу, и в будни у меня есть шанс с ней разминуться. Может, поедешь со мной? — с надеждой спрашиваю я, хотя заранее знаю ответ.

— Нет, — категорически отрезает Бонни.

— Ладно, позвоню отцу утром, — вздыхаю я, уже ощущая знакомое напряжение — будто что-то сжимает легкие, из-за чего я начинаю дышать с трудом. Да, я хочу поговорить с отцом, однако сейчас уже все по-другому. Он очень изменился и давно не тот папа, каким был на острове моего детства. Изредка мне удается пробудить в нем прежнюю личность, но я даже не знаю, хорошо мне от этого или еще тяжелее.

— Поневоле задумаешься, скажи? — Голос Бонни в трубке возвращает меня в настоящее.

— О чем?

— Узнаем ли мы, кто это сделал, вот о чем!



Закончив разговор, я продолжаю переключать каналы в поисках новых репортажей об Эвергрине, но больше нигде ничего не сообщают, и я не замечаю, как засыпаю на диване. Во сне, как часто бывает в последнее время, я вижу Эвергрин. Я бегаю по лесу с подружками, мы беззаботно смеемся, но вдруг они исчезают, и вот уже кто-то преследует меня. Я просыпаюсь с колотящимся сердцем и затекшей шеей.

Остров перестал мне сниться спустя несколько лет после нашего отъезда, однако сны вернулись после нескольких сеансов у психотерапевта, которые мне пришлось пережить во время обучения. Теперь я не знаю, как от них избавиться. Всякий раз, проснувшись, я слышу голос преподавательницы: «Вот почему так важно избавиться от своих демонов!»

Но на Эвергрине никогда не было «демонов». В одиннадцать лет свои счастливые воспоминания на острове я могла бы сложить в пирамиду высотой до неба. На одной из консультаций я вскользь упомянула о разводе родителей, решительно заявив, что проблемы у них начались гораздо позже переезда, когда мы давно перебрались в Винчестер, и отец продал свою душу офису с кондиционером и матовыми стеклами. Я повторила это несколько раз, убеждая заодно и себя, потому что откровенничать была не готова.

Сейчас нет и трех часов утра, надо ложиться досыпать, но я медлю, поглядывая на айпад. В последнее время меня не оставляло желание найти наш дом в Интернете. Вернувшись с первого сеанса у психотерапевта, где мы разбирали Эвергрин подробнее, чем я была готова, я загрузила «Райт мув» [2], набрала в строке поиска адрес «Дома у причала», но тут же удалила: мне не хотелось видеть наш дом изменившимся.

Однако я искала кое-кого из островитян. Много раз я пыталась найти свою лучшую подругу детства Джилл, но безуспешно. Не принес результатов и поиск Тесс Карлтон и Энни Уэбб, которую в нашей семье звали тетушкой, хотя она не была нам родней. Я не удивилась, что Энни нет в «Фейсбуке», — сейчас ей уже за восемьдесят.

Сны оставляют горечь во рту, и вместо айпада я достаю свой детский альбом, хранящийся в корзине для журналов за диваном. Рассматривание сувениров детства неизменно приносит мне утешение, напоминая о блаженном времени, и сердце постепенно начинает биться ровнее.

Альбом распахивается в том месте, где я остановилась в прошлый раз: посреди страницы коричневым скотчем, закручивающимся на концах, наклеено птичье перо. Я приглаживаю скотч, но едва отпускаю, как его края снова отстают. Однажды я займусь альбомом — заново прошью страницы и надежнее приклею содержимое, прежде чем все окончательно развалится.

Я знаю каждую страницу наизусть, и мне трудно сказать, хранит ли дневник реальные воспоминания об острове или же фотографии и памятные вещицы создали собственную легенду. Переворачивая страницу, я успеваю поймать выпорхнувшую из альбома фотографию.

Моя мама сфотографировала меня и Джилл последним летом на острове: мы сидим на песке, склонив друг к другу головы, и наши кудри спутываются, подхваченные ветром, — мои, позолоченные солнцем, и янтарные локоны Джилл. Переплетаясь, наши такие разные волосы создают нечто удивительно красивое.

Кончиками пальцев я провожу по лицу Джилл. Если закрыть глаза, я отчетливо вспомню ее смех, но на фотографии она даже не улыбается. Мама застала нас врасплох, и я до сих пор слышу, как Джилл настойчиво шепчет мне на ухо: «Никому не говори», прежде чем мама крикнула нам: «Ну-ка, скажите «сыр»!» Интересно, заметила ли мама тогда что-то неладное?

Захлопнув альбом, я делаю глубокий вдох, от которого перехватывает горло. Я держала свое обещание целое лето, но в конце концов не смогла молчать вечно. Возможно, я совершила ошибку, однако сейчас уже поздно об этом думать.





Глава 3




На следующий день я пытаюсь представить, как будет проходить обед с Бонни: наши разговоры об Эвергрине всегда выходили натянутыми. Я объясняю это тем, что мы относимся к своему детству (а Бонни — и к юности) диаметрально противоположно. Иногда я недоумеваю, как так вышло: родные сестры, а помним совершенно разное.


Бонни открывает дверь и отступает в сторону, пропуская меня в длинный коридор, подальше от дождя, который не прекращался с прошлой ночи.

— Люк совсем расклеился, он уже никуда не едет, — бросает она, обгоняя меня и ведя в кухню, расположенную в задней части дома.

— О, а что с ним?

— Простудился, — Бонни шумно вздыхает. — Лежит в постели и ноет. Я запретила ему появляться в кухне, вдруг у него что-нибудь заразное.

— Да я не боюсь. — Сестра не отвечает, и я продолжаю: — Ты могла бы приехать ко мне, вместо того чтобы держать мужа наверху.

Бонни даже теряется:

— Я же приготовила обед.

Я округляю глаза при виде такой душевной черствости и стягиваю плащ, повесив его на крючок у двери в патио.

— Тебе чаю или кофе?

— Чаю, спасибо.

— Я так надеялась отдохнуть от него в выходные. Он совсем заморочил мне голову!

— Это не новость, — отзываюсь я, жалея беднягу шурина и надеясь, что Люк все-таки спустится поздороваться.

— В последнее время он злит меня больше обычного. Представляешь, записал мальчишек на занятия по боксу! Какого черта он думает, что я мечтаю видеть их боксерами?

Бонни замолкает — ее старший, Бен, заглядывает в кухню.

— Мам, но я хочу заниматься боксом. И ты уже разрешила, — напоминает он.

— У меня пока нет склероза, — бросает сестра, пронзив взглядом своего двенадцатилетнего сына, и отворачивается.

Бен пожимает плечами, а я раскрываю ему объятья.

— Твоя мама волнуется, что тебя поранят, вот и все, — шепчу я на ухо племяннику.

— К тому же это дорогое удовольствие, — желчно замечает Бонни.

Я закатываю глаза, а Бен хитро улыбается.

— Готова поспорить, ты еще подрос, — говорю я. — Ты уже почти с меня ростом.

— Так ты же маленькая, тетя Стелла!

— Эй, — смеюсь я, — во мне пять футов и пять дюймов!

Племянник вечно прохаживается насчет моего роста. Рядом с сестрой, которая на голову выше меня, я действительно чувствую себя лилипутом.

— Ма-ам, — продолжает Бен, — отвезешь меня к Чарли? Дождь идет!

— Не выйдет! Для такого случая мы купили тебе велосипед. До Чарли всего две минуты, и у меня в гостях твоя тетка.

— Я не возражаю… — вмешиваюсь я.

— Нет. У него есть транспорт. И ноги.

— Ну, ладно. Пока, тетя Стелла, — Бен машет мне и уходит.

— Такой красивый мальчик, — восхищаюсь я, когда за ним закрывается дверь. — Они у тебя оба красивые.

— Знаю, — Бонни задумчиво смотрит сыну вслед, затем поворачивается и начинает шарить в шкафах, выставляя чашки. — С ужасом думаю о том дне, когда они приведут домой подружек.

Я придвигаю стул, пока Бонни заканчивает заваривать чай.

— Новостей о найденных останках пока нет, — осторожно начинаю я.

Бонни долго не отвечает, и я уже думаю, что сестра, как обычно, сменит тему.

— Ты позвонила отцу? — спрашивает она.

Я качаю головой:

— Еще нет. Бон, тебе вообще не хочется его увидеть? Разве ты не соскучилась?

Бонни поджимает губы и отводит взгляд: