Вернись ради меня

— Что?

— Не важно, — отрезает Бонни. — И я не услышала от тебя обещания, что ты бросишь в этом копаться. — Выпрямившись, она поворачивается ко мне: — Стелла?

— Хорошо, — обещаю я, не сомневаясь, что это невозможно. Мой брат сидит в тюрьме, и мне нужно знать, должен ли он там находиться, потому что в глубине души я не верю, что это справедливо.





Глава 18




Едва я сошла с крыльца дома Бонни, как мне позвонил детектив Харвуд с просьбой о личной встрече. Я соглашаюсь подъехать через два часа, и он называет мне адрес возле Борнмута. Это настолько близко от гавани, где я была сегодня утром, что я сожалею о том, что он не позвонил мне раньше, пока я не отправилась оттуда в Винчестер, потратив на дорогу сорок минут.

Как только я прихожу домой, я стягиваю с себя одежду и встаю под душ, пустив самую горячую воду, пока она не начинает обжигать меня. Мне необходима эта боль, чтобы сосредоточиться, — в моей голове беспорядок. Размышлять о брате и о том, какие шаги я могла бы предпринять, оказывается легче всего: стоит отвлечься, как мою голову заполняют невыносимые мысли о том, что все, во что я верила много лет, оказалось ложью.

Выйдя из ванной, я хватаю свой детский альбом и уношу его в спальню. С облегчением вытянувшись на собственной кровати, я открываю первую страницу. Мы с мамой начали этот альбом, когда мне было десять; его первая запись — вырезка из газеты о протестах островитян против строительства бутик-отеля [5]. Я разглядываю снимок, где мы собрались все вместе, проявив солидарность; мама и Энни в первом ряду протестующих. «Энни Уэбб и Мария Харви возглавляют движение за сохранение острова в первозданном виде», — гласит заголовок. Помню, как я с гордостью вырезала статью и помещала ее в альбом.

Я перелистываю последнюю страницу, датированную третьим августа тысяча девятьсот девяносто третьего года. В моей памяти хорошо сохранился тот день. Было жарко, я разделась до купальника и стояла в саду под брызгами из распылителя для полива, когда мама вышла и закрутила кран.

— Нам нужно экономить воду. Давай во что-нибудь сыграем! — предложила она. — Может, в алфавит?

Это означало, что мы должны были по очереди называть то, что находится на острове, начинающееся с определенных букв. В то время мне нравилось приклеивать в альбом всякую всячину, которую мы находили, или же делать записи — например, о гусенице, замеченной на стволе дерева.

Я осторожно касаюсь приклеенных рядом маргаритки и пера, побуревших и поникших. Не помню, доиграли мы тогда или нет, — из памяти совсем стерлось, чем закончился день.

Я переворачиваю страницы, сосредоточенно разыскивая несуществующие подсказки, и наконец швыряю альбом на кровать, крича от бессилия. Лежа на боку, я луплю кулаками по подушке, зарывшись в нее лицом и комкая белый хлопок. Боль и безысходность терзают меня.

Это моя семья. Люди, которым я должна доверять больше всего.

Но я уже не верю никому из них.



Кабинет для допросов в Дорсете находится в задней части дома. Высокие потолки и замысловатые ковры — единственные интересные черты на этом, можно сказать, чистом холсте. Стены кремового оттенка совершенно голые, не считая электронных часов с ярко-красными цифрами и двух видеокамер, направленных на диваны.

— Вы находитесь здесь в качестве свидетельницы, — начинает Харвуд, предупредив, что наш разговор записывается. — Вы можете уйти, когда захотите. Как вы уже знаете, ваш брат задержан по подозрению в убийстве.

Я киваю, и детектив продолжает:

— Возможно, на каком-то этапе вам станет тяжело, однако разговор у нас будет, так сказать, односторонний: если у вас возникнут вопросы, мы не станем вам лгать, но, вероятно, не сможем предоставить полную информацию.

— Хорошо, — я слабо улыбаюсь и беру стакан воды, стоящий передо мной. Кровь бурлит в венах, будто кипяток, и несется, как гоночная машина по треку. Я не в силах сидеть спокойно: то подаюсь вперед, то сажусь глубже, а затем вновь сдвигаюсь на краешек стула, сложив руки на коленях.

Но я благодарна детективу за чуткость, когда он спрашивает, в состоянии ли я продолжить беседу. И еще мне приятно, что хоть кто-то говорит мне, что я не услышу лжи, даже если мне не откроют всей правды.

Детектив начинает с вопроса, что мне известно об инциденте, и я честно отвечаю — абсолютно ничего. Кажется, он удовлетворен этим ответом и переходит к общим вопросам об Айоне и моей семье: часто ли мы виделись, ладила ли я с ней и как к Айоне относились моя сестра, мать и отец.

Для начала я рассказываю, что в лето нашего знакомства я искренне считала Айону остроумной и приветливой, но именно у Бонни с ней завязались тесные дружеские отношения. Я не уточняю, что такой дружбы у сестры не было ни до того, ни, пожалуй, после.

Я рассказываю, что инициатива звать Айону на ужин исходила от мамы — стало быть, она тоже симпатизировала Айоне. Однако я умалчиваю, что, видимо, в какой-то момент приглашения прекратились, потому что последние пару недель Айона перестала к нам заходить. Я вдруг понимаю, что раньше над этим не задумывалась.

А папа… Со стесненным сердцем я рассказываю Харвуду, что они с Айоной сразу поладили: папа смешил ее своими историями. Мгновенно вспотевшие от нервного напряжения ладони я подсовываю под себя.

Недосказанное застревает в горле болезненным комом, и у меня мелькает мысль, что однажды меня могут спросить в зале суда, почему я не рассказала больше.

Но Харвуд не настаивает. Он интересуется, с кем еще Айона общалась на острове. Вопрос меня изумляет — я не поняла, к чему он клонит: ведь полицию сейчас должен интересовать исключительно мой брат.

— Это было очень давно, — отвечаю я. — Мне было всего одиннадцать лет.

Все мои ответы получились уклончивыми, и мне вдруг захотелось не разочаровать детектива.

— Я ценю это, мисс Харви, — говорит он. — Но, может быть, вы припомните кого-нибудь еще, с кем она проводила время или упоминала в разговоре?

— Вообще-то была одна девочка, — решаюсь я. Единственная, с кем я видела Айону смеющейся. — Тесс Карлтон.

Харвуд заглядывает в свой блокнот.

— Дочь Сьюзен и Грэма Карлтонов? — Он вздергивает брови. Я киваю, и он отчего-то долго смотрит на меня. — Вы говорите, они были подругами?

— Я видела, как они вместе ездили на материк, так что, наверно, были.


Если задуматься, это была странная дружба — Тесс было всего пятнадцать.

В моей голове мелькает догадка: что, если именно из-за Тесс Бонни поссорилась с Айоной? Но я не успеваю это обдумать, потому что Харвуд продолжает спрашивать:

— Расскажите мне об отношениях вашего брата с Айоной Бирнс.

Хотя именно этого вопроса я и ждала, воздух застревает в горле, как противная, тягучая патока. Я громко сглатываю.

— Честно говоря, я не замечала между ними никаких отношений. Понимаете, мой брат, он… — Я замолкаю и делаю глоток воды. — Дэнни не перекинулся с ней и тремя словами, хотя Айона часто бывала у нас в доме.

— Как он вел себя, когда она была рядом?

Кажется, Дэнни оставался с Айоной таким же, каким был и с остальными, зато я отлично помню, как она вела себя с ним.

— Айона часто пыталась поговорить с ним, — отвечаю я. — Я имею в виду, что она всегда задавала ему вопросы, пытаясь вовлечь его в разговор. Мы все знали, что на Дэнни лучше не давить, но Айона проявляла к нему неприкрытый интерес.

— Больше, чем другие жители острова?

— О да. Другие девушки не обращали на него внимания.

— Почему, по-вашему, Айона это делала?

Я пожимаю плечами.

— В то время мне казалось, что она пытается быть дружелюбной.

— И как Дэнни реагировал на эти проявления внимания?

— Я думаю, это заставляло его чувствовать себя неловко. Ему это не нравилось. Он ей почти не отвечал.

— А как насчет того, что не было сказано? Невольные движения, жесты, характерное поведение…

Понимать человека без слов позже меня научила моя работа, но тогда? Я отрицательно качаю головой, сознавая, что в свои одиннадцать лет я ничего не заметила.

Харвуд молчит, глядя на меня, будто ожидая продолжения. Я вспоминаю слова Бонни о том, что Дэнни неотступно следил за Айоной тем летом, однако я никогда не видела этого сама. Насколько я знала, Дэнни рисовал, сидя на своем дереве. Я мысленно возвращаюсь к его альбому и рисункам внутри.

— Что-то вспомнили, мисс Харви? — спрашивает детектив, и я понимаю, что у меня приоткрыт рот.

— Он ее рисовал, — признаюсь я. — Но Дэнни всех рисовал, — спешу я добавить. — У него был талант к этому, его рисунки были очень подробными и точными.

— Однако Айону он рисовал чаще других?

На тех страницах, которые я видела, да. Серия открывалась изображением той злосчастной ночевки на пляже: Айона и Бонни на рисунке занимали центральное место, а остальные дети, собравшиеся вокруг костра, были едва намечены. Должно быть, он целую вечность наблюдал за ней, рисовал ее.

— Возможно, — слабым голосом произношу я. — Наверняка не скажу.

Харвуд кивает, будто это его вполне устраивает, и мое желание оказаться полезной сменяется чувством вины. Детектив переворачивает страницу в блокноте и спрашивает, знала ли моя семья Айону до ее приезда на остров.

— Конечно, нет!

Харвуд выжидательно смотрит на меня.

— Мы познакомились с ней в день ее приезда, — поясняю я. — Это я отлично помню.

Неловкая пауза затягивается, и я смотрю на детектива, копируя его вопросительную мину:

— А почему вы спрашиваете?

Он качает головой, будто вопрос не имеет особой важности, но я чувствую, что это не так. По какой-то причине он считает, что мои родители знали Айону раньше.

— Расскажите о последних днях перед отъездом, — просит он. — Вы можете вспомнить хоть что-нибудь необычное?

Кроме того, что нас увезли в семибалльный шторм?

Кроме того, что я видела Айону снова, когда все остальные считали, что она уехала с острова?

Я отрицательно качаю головой, зная, что меня замучает совесть, но что хорошего может выйти из правды? Нет никакой пользы в том, что детективу станет известно о романе отца с Айоной. Дэнни уже признался, что убил ее.

Я замолкаю, внезапно обессилев. Харвуд бросает взгляд на часы, и я уже надеюсь, что мы закончили, потому что добавить мне больше нечего.

Однако у детектива наготове был последний вопрос, и он задает его, склонив голову и сведя брови:

— У Дэнни отмечались проявления жестокости?