Вернись ради меня

— Привет, Гарри, — на ходу я целую его в щеку. — Почему ты не в школе?

— Я заболел, — объясняет он и громко кашляет. — Мама сегодня странная, — тихо добавляет он. Услышав звук полетевшей на пол сковороды, он многозначительно приподнимает брови. С кухни доносится ругань Бонни. — Ты точно хочешь остаться?

— Останусь ненадолго, — отзываюсь я, поняв, что племянник не в курсе происходящего.

Гарри следует за мной на кухню, объявляя о моем появлении, будто я королева. Так он делал с самого нежного возраста, однако сегодня Бонни даже не поворачивает головы в его сторону.

— Видишь, — шепчет он с драматической интонацией, чтобы Бонни услышала. — Странное настроение.

— Гарри, дай нам поговорить, — говорит сестра, выпрямляясь и растирая поясницу. — Пожалуйста, — добавляет она мягко, и мне становится любопытно, почему Бонни проявляет нежность исключительно в общении со своими детьми.

Как только Гарри выходит, она поворачивается ко мне.

— Наш брат. — Она качает головой. Мне бросается в глаза ее бледность. Бонни глубоко дышит, и я вижу, что таким образом она старается успокоиться.

— Мне так же скверно, как и тебе, — произношу я, ведя ее за руку к диванам у двери в сад. Последние семнадцать часов меня трясет как в лихорадке. — Что тебе сказали полицейские? Я не знаю никаких подробностей.

Бонни пересказывает то немногое, что знает: утром Дэнни увезли в Дорсет на допрос по делу об убийстве Айоны.

— А где он живет? — интересуюсь я, но Бонни лишь пожимает плечами.

— Я не знаю. Не уверена, что у детективов есть какие-то доказательства. А они должны быть очень весомыми.

— Бонни, — перебиваю я, понимая, что сестра знает еще меньше моего, — Дэнни сам пришел в полицию и признался в убийстве. Прости, я думала, что тебе сообщили.

Откидывая мою руку, сестра разворачивается на диване и смотрит мне прямо в глаза:

— Нет. Господи, я не знала.

— Не понимаю, зачем ему было это делать. Тут что-то не вяжется.

Всякий раз, думая о том, что мой брат убил Айону, я вынуждена справляться с дурнотой.

— Чертов ублюдок! Зачем он ее убил?! — кричит Бонни в бешенстве.

— А по-моему, она ему нравилась, — я сбрасываю ботинки и подтягиваю ноги на диван, обхватив колени. Я твердо помню, что Дэнни был увлечен Айоной.

— Он был ею одержим, а это большая разница с тем, чтобы любить кого-то как нормальный человек. Нашим родителям нужно было вовремя спохватиться. — Бонни морщится: — Ты помнишь ту птицу? Фу!

Я киваю, борясь с тошнотой.

— Мама несколько дней вытаскивала перья с его свитера. После того случая даже она не нашлась, что сказать.

— Он же объяснил, что нашел ее уже такой, — бормочу я, хотя история Дэнни противоречила той, что Айона рассказала Бонни. И я сама видела рисунок брата: птица выглядела необычно, неправильно. Это было так не похоже на другие его рисунки.

— Надо было догадаться, что однажды он выкинет нечто подобное, — мстительно продолжает Бонни. — Я просто не думала, что он уже сделал это.

— Бонни, не говори так.

— Ты что, всерьез его защищаешь? — вскидывается сестра. — Ты мне только что сказала, что он признался! Он хранил это в тайне четверть века, и черт, родители, судя по всему, тоже знали. — Она опускает голову на руки, впившись пальцами в волосы и кожу. — А я-то думала, это моя вина. Все это время думала, что мы уехали оттуда из-за меня!

— Что ты имеешь в виду? — удивляюсь я. — При чем тут ты?

— Это не имеет значения.

— Имеет.

— Я сказала, что это не важно! — повышает голос Бонни.

Спустя мгновение я спрашиваю:

— Это связано с тем, что вы с Айоной поссорились?

— Слушай, забудь, — со злостью в голосе говорит сестра, и я отворачиваюсь к окну. Молчание длится долго, и когда я уже собираюсь заговорить, Бонни произносит: — Дэнни однажды за ней увязался. Когда она вышла из нашего дома, он потащился за ней на поляну у утеса. Ей пришлось его прогнать, чтобы избавиться от него.

— Странно, это не похоже на Дэнни.

Я отчетливо помню нашего брата, здоровяка и увальня, с вечно опущенной головой, будто он не смотрит, куда идет. Я никогда не видела его таким, каким видели другие. Для меня он был просто братом: растерянным, но прежде всего мягким и нежным. Мое сердце сжимается при мысли, что Дэнни сейчас в тюрьме: никогда не поверю, что он способен на убийство.

— Наверняка это был несчастный случай. Дэнни никогда никого не обижал.

— Ты опять его защищаешь! — кричит Бонни. — Совсем как мама и папа. Да что с вами такое? Неужели ты не можешь смириться с тем, что он совершил что-то ужасное? Он должен быть наказан! — Ее голос становится выше, и в комнате наверху слышится громкий удар в пол. Бонни переводит взгляд на потолок и продолжает уже тише: — Я не говорила Гарри. Я не собираюсь ничего рассказывать мальчикам, а Люк в отъезде, так что он еще не знает. Тебе придется отправиться к отцу и рассказать о случившемся, если его еще не арестовали.


— Бонни, мы же еще ничего не знаем. Перестань выдумывать.

Сестра вскакивает и отходит к окну во двор. Она стоит спиной ко мне, сжимая кулаки.

— Я не стану говорить об этом отцу, — произносит она, натянутая как струна. Вернее, как сжатая пружина, которая вот-вот лопнет. — Я не желаю иметь к этому никакого отношения. Я не допущу, чтобы пострадала моя семья.

Мне очень хочется возразить, что Дэнни и отец тоже члены ее семьи, но у Бонни свое мнение. И в то время как сестра станет виртуозно отстраняться — так, как она умеет, — я буду тем, кто собирает осколки и складывает их во что-то целое. Потому что другой семьи у меня нет.

Я откидываю голову на спинку дивана, стараясь разобраться в этих осколках.

— Если родители знали, думаешь, поэтому мама и отпустила Дэнни? — спрашиваю я.

— Не знаю. Семья к тому времени давно развалилась.

С этим я не могу поспорить.

— Должно быть, они думали, что защищают его, поступая правильно. Разве ты бы не защитила своих мальчиков? — спрашиваю я.

— Даже не начинай, — рычит Бонни. — Не смей сравнивать моих сыновей и Дэнни!

— Я не сравниваю, — тихо отзываюсь я. — Я просто спрашиваю, как бы ты поступила, если бы они совершили что-то страшное, когда уже ничего не поправишь. А, Бон? Помоги мне понять, — умоляю я, не дождавшись ответа.

— Если они кого-то убьют, я не стану их покрывать, — бросает сестра. Но как можно знать наверняка, не оказавшись в такой ситуации? Любая мать пойдет на все, чтобы защитить своего ребенка.

— Ты помнишь его альбом для рисования? — спрашиваю я, нарушая повисшую в воздухе тишину. — Куда Дэнни зарисовывал всех, кого видел?

— Смутно.

— Интересно, куда он мог деться?

— А что?

— Не знаю. Дэнни чувствовал людей. Его не интересовали деревья, пляж или море, но люди вызывали у него любопытство.

Никому не разрешалось заглядывать в его альбом — он так и ходил, зажав его под мышкой. Но однажды мы с Джилл забрались в домик на дереве через несколько минут после того, как оттуда спустился Дэнни, и по уголку, торчащему из-под подушек, я заметила случайно забытый им альбом.

Только когда Джилл ушла, я достала его и стала листать, ожидая увидеть там личные записи брата, которые поклялась себе не читать. Однако никаких записей не оказалось. Альбом был заполнен одними рисунками: персонажи из мультфильмов, карикатуры на людей с облачком из фраз возле рта. Рисунки были очень хороши. Действительно хороши. Я понимала, что не должна была смотреть без разрешения, но не смогла ничего с собой поделать, когда сразу узнала на рисунках наших общих знакомых.

— Как ты думаешь, Бонни, мне разрешат увидеться с ним? — спрашиваю я.

Бонни оборачивается и с ужасом смотрит на меня:

— Зачем тебе это вообще нужно?

— Я хочу поговорить с ним.

— Нет, ни за что! Не желаю, чтобы моя семья стала одной из тех, кого показывают в новостях в связи с преступлением! — заявляет она. — Я не хочу, чтобы люди решили, будто мы ему потворствовали. Не хочу, чтобы на меня показывали пальцем, потому что мой брат — убийца. Я не смогу с этим смириться, — произносит она, закрыв лицо руками. — Я просто… просто хочу, чтобы это закончилось. Ничего не могу с этим поделать.

Я встаю и притягиваю ее к себе, ощущая, как Бонни дрожит всем телом.

— Проблема никуда не денется, — говорю я мягко. — Нам придется это принять.

— Нет, правда, не надо, — говорит она, отстраняясь и глядя на меня. Ее лицо в мокрых дорожках от слез. — Мы не общались с Дэнни восемнадцать лет. Так что нет необходимости начинать сейчас.

— Все не так просто, Бонни.

— Почему? — спрашивает она.

— Потому что ты не подумала о том, чего хочу я.

— Ты уже сделала что хотела — поехала туда, куда не должна была. Больше никуда не вмешивайся. Пожалуйста, Стелла, я тебя умоляю, держись от этого подальше!

Но перед моими глазами — мой брат. Его длинные ноги свисают из домика на дереве, альбом с рисунками прижат к груди, как драгоценность. Что бы он ни натворил, я не верю, что это было в его намерениях.

— Я не хочу, чтобы ты в этом копалась, — слышу я, и мои мысли возвращаются к подброшенному письму с угрозой, которое перед отъездом я затолкала в карман пальто.

Бонни кажется мне испуганной, словно и она боится правды, которую я могу раскопать. Высвободившись из моих объятий, она подходит к кухонному столу, какое-то время стоит, упираясь в него расставленными руками, открывает посудомойку и со вздохом начинает доставать посуду.

Разумеется, она беспокоится о том, что будет с ней и мальчиками после признания Дэнни, убеждаю себя я.

— Бон, почему ты сказала, что думала, будто это ты виновата в нашем отъезде с острова? — невзначай спрашиваю я.

Бонни на мгновенье замирает, не донеся кружку до стола, однако в конце концов ставит ее на место.

— Мне однажды кое-что сказали, — говорит она. — Но это была ложь.