В горе и радости

— О, это ты предоставь мне. — Бен повернул ключ зажигания.

— Ты говоришь загадками, — заметила я, но он проигнорировал мои слова.

Бен протянул руку и включил радио.

— Ты отвечаешь за музыку и при необходимости будешь штурманом.

— Меня это устраивает. — И я мгновенно переключила приемник на Национальное общественное радио. Когда зазвучали низкие монотонные голоса, Бен покачал головой.

— Ты одна из этих? — спросил он с улыбкой.

— Я одна из этих, — ответила я, не смущаясь и не извиняясь.

— Мне следовало бы догадаться. У такой красивой девушки, как ты, должен был обнаружиться какой-то недостаток.

— Ты не любишь разговорное радио?

— Полагаю, я его даже люблю. То есть я люблю его той же любовью, что и визиты к врачу. Они служат определенной цели, но веселья от них маловато.

Я рассмеялась, и Бен посмотрел на меня. Он смотрел, пожалуй, слишком долго, и я занервничала.

— Эй! Смотри на дорогу, казанова! — крикнула я. Казанова? Это кто сейчас сказал? Мой папа?

Бен тут же отвернулся и сосредоточился на трафике.

— Прости. Безопасность прежде всего.

Когда мы выехали на скоростное шоссе, он выключил радио.

— Я в курсе последних сообщений о пробках, с меня хватит, — сказал он. — Мы будем развлекать друг друга старым испытанным способом.

— Старым испытанным способом?

— Беседой.

— Ах да, верно, беседой.

— Давай начнем с основного. Ты давно живешь в Лос-Анджелесе?

— Пять лет. Я приехала сюда сразу после колледжа. А ты?

— Девять. Я приехал сюда, чтобы поступить в колледж. Похоже, мы закончили учиться в один и тот же год. Ты где училась?

— О, в Итаке. Мои родители учились в Корнелле и заставили меня побывать там на дне открытых дверей. Меня это не слишком впечатлило. Итака показалась мне лучшим вариантом. Сначала я выбрала медицину, но через пару месяцев поняла, что врачом быть не хочу.

— А почему ты вообще задумалась о медицине? — Мы уже мчались по скоростному шоссе, и можно было расслабиться и не слишком следить за дорожным движением.

— Мои родители врачи. Мама менеджер по персоналу в больнице моего родного города, а папа работает нейрохирургом там же.

— Нейрохирургом? Это внушает страх, — добавил Бен.

— Мой папа внушает страх. И с мамой не так просто. Они не слишком обрадовались, когда я сменила основной предмет специализации в колледже.

— Так вот какая у тебя семья? Они на тебя давят? Успех во что бы то ни стало?

— Родители всегда нацелены на достижение максимального результата. Вот только я не такая. Я из тех, кто работает, чтобы жить, а не из тех, кто живет, чтобы работать.

— Но им это не по вкусу?

Я пожала плечами:

— Они верят, что жизнь для работы, а не для радости, не для смеха. Да, честно говоря, и не для любви, если говорить о них. Только работа. Не думаю, что моему отцу в той же степени нравится спасать жизни, в какой нравится быть лучшим в той области медицины, которая все время развивается и меняется. Для них главное — это прогресс. Библиотечное дело спокойное. И я выбрала этот путь. Они ничего не могли поделать. Родители не слишком вовлекались в мою жизнь, понимаешь? Поэтому, когда я сменила специализацию, для всех нас наступил момент… Это был разрыв. Им незачем стало притворяться, что они меня понимают. И мне незачем было делать вид, что я хочу иметь в жизни то же, что и они.

До этого я никому не говорила о своем настоящем отношении к выбору профессии. Но Бену мне хотелось говорить только правду. Когда я все выложила, повисло неловкое молчание. Я сообразила, что слишком открылась, стала уязвимой. Отвернувшись, я посмотрела в окно. Встречное движение было плотным, но мы летели через город.

— Как-то это грустно, — подал голос Бен.

— И да, и нет. Между мной и родителями нет близости. Каждый из нас счастлив по-своему. Думаю, только это и важно.

Он кивнул:

— Ты совершенно права. Ты права, и ты умна.


Я рассмеялась.

— Как насчет тебя? Кто твои родители?

Бен шумно выдохнул, но продолжал смотреть на дорогу. Его голос звучал мрачно.

— Мой отец умер три года назад.

— Боже мой. Мне жаль…

— Спасибо. — Бен коротко взглянул на меня и снова сосредоточился на дороге. — Он умер от рака, борьба была долгой, и мы все знали, что конец неминуем. Мы были к этому готовы.

— Даже не знаю, хорошо это или плохо.

Бен коротко выдохнул.

— Я тоже не знаю. В любом случае мама хорошо справляется. Настолько хорошо, насколько может справляться человек, потерявший того, кого любит, понимаешь?

— Даже представить не могу.

— И я не могу. Я потерял отца и знаю, насколько это тяжело, но и вообразить не могу, каково это — потерять лучшего друга, родственную душу. Я беспокоюсь за нее, хотя она убеждает меня, что с ней все в порядке.

— Уверена, что ты ничем не можешь помочь, остается только волноваться за нее. Братья или сестры у тебя есть? — спросила я.

Бен покачал головой.

— А у тебя?

— Нет… — Я редко встречала семьи, где был только один ребенок. Приятно было услышать, что Бен был таким. Когда я говорила другим людям, что я единственный ребенок в семье, то чувствовала, что меня или жалеют, или считают весьма капризной особой, хотя я никогда такой не была.

— Замечательно! Два единственных ребенка! Я знал, что ты мне понравишься. — Он неловко шлепнул своей пятерней по моей руке, держа руль другой рукой.

— Не пора ли хотя бы намекнуть, куда мы направляемся? — спросила я, когда Бен свернул с одного скоростного шоссе на другое.

— Кухня там мексиканская. — И это было все, что мне удалось от него добиться.

Сыграв два раза в «Двадцать вопросов» и один раз в «Я шпион», мы наконец добрались до места. Перед нами стояла лачуга. В прямом смысле этого слова. Она называлась «Кактус-тако». Я восторга не испытала, а Бен прямо-таки просиял.

— Доехали! — сообщил он, отстегнул ремень безопасности и открыл дверцу. Я собрала свои вещи. Бен обошел машину и открыл мне дверь.

— Что ж, спасибо! — поблагодарила я, перекрывая сигнал его машины, напоминавший, что дверцу надо закрыть.

— Пожалуйста.

Я выбралась из машины и встала рядом с ним.

— Это и есть твое замечательное место, да? — уточнила я. Бен закрыл дверцу, и сигнал стих.

— Я знаю, что выглядит оно не очень. Но ты сказала, что готова к приключениям, а здесь подают лучшие тако, которые мне когда-либо доводилось пробовать. Тебе нравится орчата?

— Что такое орчата?

— Рисовое молоко с корицей. Просто доверься мне. Ты должна это попробовать.

Пока мы шли к стойке с тако, Бен положил руку мне на поясницу, мягко направляя меня. От этого неожиданно успокаивающего и такого естественного жеста мне захотелось повернуться к нему лицом. Захотелось прикоснуться к нему всем телом. Вместо этого я остановилась и уставилась в меню.

— Если ты не против, я сделаю заказ для тебя. — Рука Бена переместилась с поясницы на мое плечо. — Я уважаю твое право сделать заказ самостоятельно, просто я бывал здесь множество раз и пробовал все, что есть в меню.

— Хорошо, — согласилась я.

— Что ты предпочитаешь — курицу, стейк или свинину?

— Никакой свинины.

— Никакой свинины? — недоверчиво переспросил Бен. — Шучу. Я тоже не люблю свинину. Итак! — Он потер руки.

— Perdón? — обратился он через окошко к мужчине за стойкой. — Queria cuatro tacos tinga de pollo y cuatro tacos carne asada, por favor? Queso extra en todos. Ah, y dos horchatas, por favor[3].

Мужчина показал ему размер орчаты с таким видом, как будто спрашивал: «Вы уверены, что хотите две порции?» Бен кивнул.

Не знаю, что именно делало Бена таким неотразимым в ту минуту. Не знаю, было ли это из-за того, что он казался таким знающим в том, что мне было неведомо (испанский), или из-за того, что мужчина, говоривший на иностранном языке, был изначально привлекательным для меня (потому что и это было правдой). Не знаю. Знаю только, что я стояла там, не понимая, что говорят вокруг меня, и думала, что Бен Росс — самый сексуальный мужчина из тех, кого мне доводилось встречать. Он был настолько уверен в себе, уверен в том, что все сложится хорошо. Вот что это было. Это была уверенность. Он обращался по-испански к мужчине за стойкой с тако, и ему не приходило в голову, что он может выглядеть полным идиотом. Именно поэтому он и не выглядел полным идиотом.

— Вау, — оценила я, когда он протянул мне орчату. — Впечатляет.

— Клянусь, я знаю, что тебе посоветовать, — произнес Бен, разворачивая соломинку и опуская ее в мой напиток. — Но я бы солгал, если бы сказал, что не надеялся произвести на тебя впечатление.