Тот, кто знает. Книга первая. Опасные вопросы

– Не волнуйтесь, – снова произнесла она уже ставшие привычными слова, – все будет в порядке, вашей девочкой занимаются очень опытные врачи, они и не таких детишек вытаскивали. Поешьте и постарайтесь поспать, утром девочку вам принесут.

Наташа с отвращением посмотрела на стоящий на тумбочке давно остывший ужин – она даже не заметила, когда его принесли. Как там Ксюша? Не больно ли ей? Не страшно ли? Не холодно ли? Что там с ней делают? Ей уже легче дышать? Она уже не так сильно кашляет? Почему ее так долго не несут? А может быть, все уже давно закончилось благополучно, и Ксюша просто уснула, а врачи боятся ее разбудить, поэтому не несут в отделение?

Она подошла к сестринскому посту и попросила медсестру позвонить в реанимацию. Ничего утешительного ей не сказали, состояние ребенка тяжелое, меры принимаются.

Время потеряло для Наташи свою равномерность. Оно то замедлялось, и оказывалось, что прошло всего десять минут, хотя Наташе казалось, что давно должно было наступить утро, то вдруг совершало огромный скачок, и Наташа, очнувшись от тяжелого черного забытья, в которое погружалась, сидя на стуле рядом с сестринским постом, вдруг обнаруживала, что прошло больше двух часов.

Около пяти утра сестра снова позвонила в реанимацию.

– Нет, – быстро сказала Наташа, увидев ее лицо, когда та еще не положила трубку. – Я не хочу этого слышать. Это не с моим ребенком. Правда же, не с моим? Ксюша Воронова. Вам же не про нее сказали, правда?

Она продолжала еще долго что-то говорить, убеждая медсестру, что произошла ошибка, что этого не может быть, что ее ребенок еще позавчера днем, даже еще позавчера вечером, в восемь часов, был совершенно здоров, и так просто не может быть, так же не бывает, чтобы за одни сутки… Одна часть ее сознания мучительно боролась со страшной правдой, другая же часть приняла ее и медленно умирала.

Наташа не знала, сколько времени прошло до того момента, пока не пришел врач из реанимации. Может быть, несколько часов, может быть, несколько лет. Тяжелый грипп, осложненный отеком мозга. В таких случаях ничего сделать нельзя.





* * *


Ее сознание словно разделилось на несколько частей, почти никак друг с другом не связанных. Одна часть знала, что рядом – Вадим, Бэлла Львовна, Иринка, Инна с Гришей, и всем им так же больно и горько, как и ей, и они так же страдают и плачут по Ксюшеньке, и слезы их – настоящие, искренние. Другая же часть чувствовала, что Наташа – одна во всем мире со своим горем, и никто не разделит с ней его тяжесть, и никто не почувствует его так же остро, как она, и никто не услышит, как исступленно и тоскливо воет ее сердце. Третья часть пыталась вернуть Наташу к жизни, твердя о том, что у нее двое сыновей, которых нужно растить и о которых нужно заботиться, двое сыновей, ради которых нужно через все переступить и продолжать жить, ни в чем не ущемляя мальчиков и не лишая их материнской ласки и любви, не отбирая у них повседневную радость бытия и познания мира. Мальчики ни в чем не виноваты, они не заслуживают того, чтобы в доме повис вечный мрак и траурное молчание. Четвертая же часть сознания пыталась понять…

«Господи, за что ты меня наказал? За что, за какие грехи заставил пережить такое? Разве я была плохой? Я всю жизнь трудилась, работала, училась, делала все честно и в полную силу. Я ни минуты не сидела без дела, я заботилась не только о своих родителях, муже и сыновьях, я заботилась и о Бэллочке, и об Иринке, даже не представляю, как у меня хватило сил и времени на всех, но ведь хватило же! Господи, ты дал мне силы на все это, значит, ты тоже считал, что я поступаю правильно. Так в чем же я провинилась? Неужели это расплата за ТО? Но ведь тогда никто не умер, тогда речь не шла о смерти человека. Неужели ты действительно считаешь, что я совершила страшный грех, за который должна расплатиться? Хорошо, пусть так, но почему Ксюша? Почему ты лишил ее жизни? Если это и был грех, то мой, а не ее. Ты мог бы сделать меня калекой, наслать на меня паралич, слепоту, проказу – я бы все поняла и приняла. Но ребенка ты за что наказал?»

Откуда-то издалека донесся до нее голос Инны:

– Натка, у тебя сегодня день рождения…

Она с трудом повернула голову, долго собиралась с силами, чтобы заставить губы шевелиться. Лицо Инны в обрамлении черного шарфа – они только что вернулись с кладбища, сегодня девять дней, как умерла Ксюша, – показалось ей кукольным и каким-то ненастоящим.

– У меня больше никогда не будет дня рождения, – скорее прошелестела, чем произнесла Наташа.



– Мне нужен человек, имеющий доступ к информации.

– Но у тебя же есть связи в любом ведомстве. Почему я? Зачем тебе нужен именно я?

– Мне нужен свой человек. Такой, которому я могу доверять и который меня не подведет. Тебе все равно давно пора идти на повышение. Это очень хороший вариант.

– Я… не могу.

– Что значит, ты не можешь? Почему?

– Не хочу.

– Разве я спрашиваю тебя, хочешь ли ты? Я ставлю тебя в известность о том, что мне нужно. Оглянись на свою жизнь. Каждый раз, когда ты делал то, что хотел, получалось черт знает что. Твои желания меня больше не интересуют.

– Ты не можешь меня заставить.

– Могу. И заставлю.





Часть 4

Руслан, 1984–1991 гг.




Он почти не волновался, подходя к дому, адрес которого узнал всего полчаса назад. А чего волноваться-то? Не убьют его здесь и не съедят. Он же ничего плохого не делает и денег не просит. Он хочет только одного: чтобы Мишин папа заступился за своего сына. Потому что больше некому за него заступиться. И неважно, что Миши уже нет в живых. Память тоже нужно защищать, ее нужно беречь и поддерживать. Его так в школе учили.

Вот и дом 8 по улице Лесной. Покосившийся забор, облупившаяся краска на доме, бестолково бегающие курицы, из полуразвалившегося сарая доносятся повизгивание и хрюканье. Калитка не заперта, но Руслан не посмел войти без разрешения.

– Здравствуйте! – звонко крикнул он. – Хозяин дома?

На крыльце появилась худощавая женщина в накинутом на плечи платке, рядом семенил карапуз лет пяти, которого женщина крепко держала за руку.

– Тебе чего, мальчик?


– Мне нужен Колотырин Степан Иванович. Он здесь живет?

– А зачем он тебе?

– Мне очень нужно. По делу.

– По какому такому делу? Тебя кто прислал? Федосеич небось?

Лицо женщины перекосилось, словно от боли, и она внезапно начала кричать:

– Покоя нет от этих алкашей! Никак не уймется, проклятый! Только-только из ЛТП вернулся, так нет же, опять приваживают, опять к бутылке тянут, совести у них нету, еще и мальцов подсылают! Гниды! Паразиты! Проваливай отсюда и Федосеичу своему передай: еще раз увижу его рядом со Степаном – топором зарублю.

– Я не от Федосеича! – Руслан постарался крикнуть погромче, чтобы женщина, оглушенная собственным голосом, его услышала. – Я сам по себе! Я из Камышова приехал!

Женщина внезапно успокоилась и замолчала, лицо ее приобрело выражение задумчивого любопытства.

– Из Камышова? И зачем тебе Степан Иванович? По какому делу? – спросила она уже совсем ровным голосом.

Руслан к разговору готовился заранее, и все слова, которые он собирался произнести в этом доме, он проговаривал мысленно шепотом неоднократно. Правда, он был уверен, что слушать эти слова будет сам Степан Иванович, а не его жена, но, в конце концов, какая разница? Для Степана Ивановича он их снова повторит.

– В Камышове жил один человек, очень хороший, добрый. Самый лучший на свете. Его убили и сказали, что это была пьяная драка, что тот человек сам первый начал хулиганить и приставать. А я знаю, что этого не может быть, он никогда не хулиганил и ни к кому никогда не приставал. Но мне никто не верит, потому что я маленький. Я хочу попросить Степана Ивановича, чтобы он пошел в милицию и заступился за Мишу. Пусть он им скажет, какой Миша был хороший.

– А что за Миша? – Брови женщины недовольно сдвинулись. – Тоже собутыльник небось?

– Что вы, Миша никогда не пил, даже в рот не брал.

– Откуда ж у Степана такие знакомые, которые в рот не берут? – недоверчиво усмехнулась женщина. – У него все больше алкаши в дружках ходят. Ты не напутал, мальчик? Может, тебе не мой Степан нужен, а другой какой?

– Колотырин Степан Иванович, – твердо произнес Руслан. – Одна тысяча девятьсот тридцать пятого года рождения. В тысяча девятьсот шестьдесят первом году он учился на курсах механизаторов в Новокузнецке.

– Точно, было такое, – чуть удивленно подтвердила женщина. – Ездил он на курсы в Новокузнецк. А Миша-то этот, за которого ты хлопочешь, он кто тебе? Отец?

– Нет, он мой дядя. Степан Иванович должен его помнить, – соврал Руслан. Хоть ему всего четырнадцать, но мозгов-то хватает, чтобы сообразить: не нужно жене Колотырина вот так, с бухты-барахты, объявлять, что у ее мужа есть еще один сын, внебрачный.

– Ладно, – вздохнула женщина, – заходи. Спит он. Будить станешь или подождешь, пока сам прочухается?

– Если можно, я бы разбудил, – вежливо сказал Руслан. – А то мне еще обратно в Камышов возвращаться. Автобус в семь двадцать пойдет, мне надо на него успеть, потому что следующий только в десять, а это очень поздно, мама будет волноваться.

– Ишь ты, заботливый какой, – хмыкнула жена Колотырина, как показалось Руслану, неодобрительно. – Ну иди, буди своего Степана Ивановича, только будет ли толк… В зале он.

Сняв на крыльце старенькие спортивные тапочки, Руслан осторожно вошел в дом. В тесной комнате, высокопарно называемой «залой», на кровати лежал мужчина и оглушительно храпел. Колотырин явно не считал бритье обязательным ежедневным ритуалом, и его заросшее недельной щетиной лицо казалось страшным и черным. Впервые за последние недели Руслан по-настоящему испугался. Надо же, ведь ничего не боялся, когда ездил по поселкам и райцентрам, искал тех, кто учился вместе с его мамой в Новокузнецке и мог знать, с кем она тогда встречалась. Не боялся, когда, получив смутное указание на «парня с курсов механизаторов», отправился искать тех, кто на курсах учился. Не боялся даже еще сегодня утром, когда, дождавшись, пока мама уйдет на работу, побежал на автобусную станцию и отправился сюда, в поселок, пришел в поселковый Совет и узнал адрес Колотырина. А теперь вдруг испугался…

– Степан Иванович, – шепотом робко позвал он.

– Да чего ты шепчешь-то, – в полный голос произнесла Колотырина. – Шибче кричи, а то не дозовешься, у него сон крепкий. Да за плечо потряси как следует.

– Степан Иванович! – заорал Руслан прямо в грязное ухо, из которого торчали темные клочки волос.

Храп прекратился, Колотырин медленно повернулся в кровати, неохотно приоткрыл глаза и непонимающе уставился на Руслана.

– Это еще что? – выдавил он сиплым голосом.

– Я к вам, Степан Иванович, – торопливо заговорил Руслан. – По очень важному делу. Выслушайте меня, пожалуйста.

Колотырин не спеша спустил ноги на пол, потянулся, взял висящую на спинке кровати рубаху в мелкую клеточку и набросил на плечи поверх несвежей голубой майки. Так же неторопливо пошарил ногами по полу, будто нащупывая точку опоры, переместился к стоящему посреди «залы» столу и устроил щуплое тело на стуле.

– Ну? Чего надо?

«Ничего не надо», – едва не сорвалось с языка Руслана. Когда он искал Мишиного отца, он почему-то представлял себе важного начальника, например, председателя поселкового Совета, или секретаря райкома партии, или директора совхоза, в крайнем случае – директора школы.

Нормального дядьку, который поймет Руслана, вспомнит Ольгу Андреевну, Оленьку Нильскую, с которой когда-то встречался, с радостью узнает о том, что у него есть сын Миша, поплачет вместе с Русланом над его гибелью и тут же ринется в бой отстаивать Мишину добрую память. А что оказалось на самом деле? Небритый страшный мужик, алкаш, в ЛТП лечился. Он, наверное, и маму-то не вспомнит. А даже если и вспомнит и захочет заступиться за Мишу, то только хуже выйдет. Как в милиции его увидят, так сразу и скажут, что у такого папаши сын мог получиться только хулиганом и пьяницей. А Мишка не такой, он совсем другой, он действительно не пьяница и не хулиган… Но Руслан Нильский всегда и во всем шел до конца. Раз уж взялся делать – доделает, чего бы это ни стоило.

– Помните, вы в шестьдесят первом году учились в Новокузнецке на курсах? – начал он.

– Ну, – кивнул Колотырин и тут же повернулся к жене: – Чего встала? На стол собери, чаю сделай. Обедать буду.

– А помните Ольгу Нильскую? Вы с ней тогда были знакомы, – продолжал Руслан.

Он внезапно почувствовал, что проголодался, и совсем по-детски вдруг подумал, пригласят его обедать вместе со Степаном Ивановичем или нет. Хорошо бы пригласили, ведь как в девять утра из дому убежал, так и не ел ничего, только два раза газировку за три копейки из автомата покупал. А сейчас уже шестой час.

– Кого? – переспросил Колотырин. – Какую Ольгу?

– Нильскую, – терпеливо повторил Руслан и вытащил из кармана предусмотрительно захваченную из дому мамину фотографию двадцатилетней давности. На фотографии мама была вместе с Мишкой, которому как раз годик исполнился. – Вот ее.