Срединная Англия

— Давай, пап, — сказал Бенджамин. — Не на что тут смотреть.

— Я не понимаю, — проговорил Колин.

Бенджамин повернулся к машине. Затем вновь обратил лицо к отцу:

— Что? Что ты не понимаешь?

— Я не понимаю, как можно вот так просто все снести. Такое, что было здесь так долго, такое…

Он вновь уставился в щель между створками. Но глаза у него остекленели, стали незрячими, а голос, с натугой выдававший больше слов, чем он произнес, вероятно, за последний год, казался плоским и невыразительным, как окрестный пейзаж.

— В смысле, здание — это же не просто место, верно? — сказал он. — Это же люди. Люди, которые были внутри… Я же не говорю… В смысле, я знаю, что машины мы делаем паршивые. Знаю, что немцы с японцами делают машины гораздо лучше любых наших. Я не олух. Я это все понимаю. Понимаю, почему люди хотят купить машину из Японии, которая не сломается через пару лет, как наши в свое время. Но не понимаю я вот чего… Не понимаю, когда ж это кончится? Как можно так жить. Мы ничего больше не создаем. Если мы ничего не создаем, значит, нам нечего продать, и как тогда… как же мы тогда выживем?.. Вот что меня беспокоит. В смысле, само это меня не беспокоит. Это громадное пустое пространство, оно просто… ничто. Сносишь завод со всеми его рабочими местами — вот такое и получишь. Ничто… Но тот магазин — тот чертов громадный магазин? И те дома? Сотни и сотни домов? Это вообще что? Как можно заменять завод магазинами? Если нет завода, как людям зарабатывать деньги, чтобы потратить их в магазинах? Как людям зарабатывать деньги, чтобы покупать дома? Бред какой-то… Наверное, я поэтому… смотрелся чудно́ там, в магазине. Просто я не мог уяснить, как так все вышло. И память у меня иногда мутная немножко. Я заметил, что оно уже так. Не знаю, что это означает. Слегка пугает. Все слегка пугает, когда доживаешь до моих лет, потому что не знаешь, что тебя ждет за любым углом. Но я все еще помню много чего. Говорю же, я не олух. Пока что. Конечно, я помню, как сносили здания. Я знал, что они это сделали. Но я не знал… не отдавал себе отчета, что снесли всё. А есть и кое-что такое, старше, гораздо старше, памятное мне еще отчетливее… Вот как это место. Это место в те времена. Восточный цех. Вижу ясно, как день. Люди начинали стекаться сюда примерно с половины восьмого. Все приезжали на машинах. Все дороги вокруг были уставлены машинами на многие мили. И днем грохот линии, люди, беготня — с ума сойти. Вот как я это все помню. Бабуля тоже тут работала, между прочим. Моя мама. Рассказывала мне истории про войну. Тут, где мы с тобой стоим, прямо у нас под ногами пролегают туннели. Десятки. Громадные туннели. В войну сотни людей в них работали. В том числе и бабуля. Показывала мне раз фотографию всех, кто в туннелях работал. Где-то она у нас лежит. Вооружение они делали, боеприпасы, запчасти для самолетов. Представляешь! Представляешь, каково это было — сотни людей работали все вместе, на дело победы? Вот это дух, а? Вот это страна мы были тогда!.. Что со всем этим сталось? Когда я работал, уже было так себе. Каждый сам за себя, выживание сильнейших, у меня-то, Джек, все как по маслу[106]. Вот что начало брать верх. Но сейчас совсем худо, сплошь… модные тряпки, да бары с просекко, да чертовы… мешки с салатом. Мы размякли, вот беда-то. Немудрено, что остальной мир над нами смеется.

Колин отвернулся от ворот. Теперь уже почти совсем стемнело, и отца начало знобить.

— Смеется, пап? — спросил Бенджамин. — Кто над нами смеется?

— Все смеются. Ни в грош не ставят. Думают, мы олухи.

Бенджамин понятия не имел, о чем или о ком отец толкует. Взял его за руку, пока они шли обратно к машине, открыл пассажирскую дверцу и помог плюхнуться на сиденье. Затем сел на водительское место, но некоторое время не заводил мотор. Несколько мгновений они с отцом молчали. Слушали зарождавшийся шелест зимнего дождя по лобовому стеклу.

— Думаю, ты не прав, — сказал наконец Бенджамин. — Я не считаю, что над нами кто-то смеется.

— Отвези меня домой, да и всё, — горестно проговорил Колин.





29





Март 2016-го


— Увлекательные времена, Дуглас, — сказал Найджел. — Невероятно увлекательные времена. Чьи это слова — «чтоб тебе жить в увлекательные времена»?

— Конфуция. И там «интересные времена».

— Уверен, что на самом деле он имел в виду «увлекательные», — сказал Найжел. — Может, это издержки перевода.

— Он сказал «интересные», — повторил Дуг. — И подразумевалось это как проклятье. Он ничего хорошего не имел в виду.

— Что же нехорошего в том, чтобы жить в увлекательные времена? — спросил Найджел. — У вас, писателей и интеллектуалов, столько негатива во всем.

— Такие вот мы, — проговорил Дуг, всыпая в свой капучино две щедрые ложки сахара. — Вечно на темной стороне.

— Народ уже сыт интеллектуалами, — сказал Найджел. В глазах у него внезапно возник блеск, словно его поразила гениальность этой фразы. — Погодите минутку, мне надо это записать.

— Да не пропадет впустую жемчуг вашей мудрости, — улыбаясь, произнес Дуг, наблюдая, как Найджел корябает у себя в блокноте.

— Чуточку подкрутить — и может выйти неплохая цитатка, — сказал Найджел.

Они встретились, как обычно, в кафе рядом со станцией подземки «Темпл». За несколько недель до этого Дэвид Кэмерон посетил Брюссель, чтобы обсудить новые условия участия в Евросоюзе, с надеждой достичь договоренностей, которые дадут Британии исключительный статус — еще более исключительный, чем уже имелся, — и тем самым утихомирить все более горластую армию евроскептиков. Сразу после этого Кэмерон объявил дату обещанного референдума по членству Британии в Евросоюзе, 23 июня — так вышло, второй день Фестиваля Гластонбери.

— Это, стало быть, сто тысяч молодых людей, которые не утрудятся проголосовать, верно? — спросил Дуг.

— Будет почтовое голосование — и молодым, и старым, — ответил Найджел. — Дэйв предусмотрел все случаи жизни.

— Включая и тот, при котором он проиграет и нам придется выйти из ЕС?

— Все возможные случаи жизни, оговорюсь.

— А что произойдет, если он все-таки проиграет? Уйдет с поста?

— Дэйв? Ни за что. Он не слабак.

— А если результаты окажутся почти равными?

— Почему журналисты так любят гипотетические вопросы? Все-то у вас чисто гипотетическое. «Что произойдет, если вы проиграете?» «Что случится, если мы выйдем из ЕС?» «Что будет, если Доналд Трамп станет президентом США?» Вот же люди, живут в мире грёз. Чего вы мне какие-нибудь практические вопросы не позадаете? Типа: «Каковы будут три ключевые составляющие стратегии в кампании Дэвида?»


— Окей, пусть так. Каковы будут три ключевые составляющие стратегии в кампании Дэвида?

— Я не уполномочен их обнародовать.

Раздраженный Дуг попробовал взять другой курс.

— Слушайте, допустим, народ проголосует за Брекзит, и мы…

— Прошу прощения, — сказал Найджел. — Вынужден вас прервать. Проголосует за что?

— За Брекзит.

Найджел посмотрел на него обалдело.

— Как вам вообще пришло в голову это слово?

— Разве публика не так это называет?

— Я думал, это называется «Брикзит».

— Что? Брикзит?

— Мы это так называем.

— Кто?

— Дэйв и вся команда.

— Все остальные называют это Брекзитом. Откуда вы Брикзит-то взяли?

— Не знаю. Мы думали, оно так называется. — Он вновь принялся писать в блокнот. — Брекзит? Вы уверены?

— Совершенно уверен. Это слово-портмоне. Британский экзит[107].

— Британский экзит… Но получается же как раз Брикзит?

— Ну, греки в своем случае называли это Грекзитом.

— Греки? Но они же не вышли из Евросоюза.

— Нет, но подумывали.

— Но мы-то не греки. У нас должно быть свое слово.

— Оно у нас есть. Брекзит.

— Но мы это называем Брикзитом. — Найджел покачал головой и произвел еще более подробные записи. — Это будет совершеннейшая бомба на следующем заседании кабинета. Надеюсь, я не единственный, кому предстоит им это предъявить.

— Ну, — проговорил Дуг, — поскольку вы убеждены в том, что этого не произойдет, вам и слово не очень-то нужно, верно?

Услышав это, Найджел счастливо улыбнулся.

— Конечно, вы абсолютно правы. Этого не случится, а потому нам и слово не нужно.

— Ну и вот.

— В конце концов, через год вся эта ерунда будет забыта.

— Точно.

— Никто и не вспомнит, что какие-то люди хотели Брикзита.

— Вполне. Хотя, видите ли, кое-кто из тех людей… — Дуг задумался, как бы это сформулировать. — Ну, довольно серьезные ребята, правильно? Борис Джонсон, к примеру. Он настоящий тяжеловес.

— По-моему, не стоит хамски отзываться о его личной внешности, — проговорил Найджел. — Пусть Дэйв и очень на него сердится.

— Он разве не ожидал, что Джонсон заявится на Выход?

— Нисколько.

— Ходит слух, — сказал Дуг, — что вечером накануне сдачи «Телеграф» в печать у Бориса было наготове две статьи. Одна — за «Выйти», вторая — за «Остаться».

— Я в это не верю ни секунды, — сказал Найджел. — Борис подготовил бы три статьи — за «Выйти», за «Остаться» и за колебания в нерешительности. Он все базы прикрывать любит.

— А еще же Майкл Гоув[108]. Еще один игрок за Выход.