Срединная Англия

Она с удовольствием заметила, что во взгляде у него вновь возник блеск, услышала иронию в голосе, но вместе с тем было в этой подколке что-то раздражающее.

— Мы действительно очень счастливы.

— Не сомневаюсь ни секунды.

Более или менее правда. После первых несколько шатких месяцев их брак вошел в колею, оброс закономерностями привычек. По понедельникам и пятницам Софи работала либо дома, либо в недавно открывшейся Библиотеке Бирмингема. Если была дома, Иэн возвращался в квартиру между утренними и вечерними занятиями, они обедали вместе. В остальные дни недели Софи ходила в университет. По субботам Иэн отправлялся с Саймоном на игру «Виллы»[71] или смотрел спорт по телевизору, а по воскресеньям они с Софи навещали его мать. Получалось удобно, получалось приятно, и Софи решила, что будет этим довольна. И если ей иногда и казалось, что супружеская жизнь самую малость недотягивает до давних надежд на нее (как это иногда — очень нечасто — бывало в неподвижные темные часы зимними утрами, когда она просыпалась рано и Иэн еще спал, ровно дыша рядом с ней, и мысли у Софи принимались блуждать в случайных, непредсказуемых направлениях), она утешалась тем, как гладко развивалась ее карьера, шаг за шагом. Опубликовали ее диссертацию. Глава о портрете Дюма работы Пауэлла, которая появилась отдельно в «Оксфордском художественном журнале», привлекла внимание одного продюсера с «Радио Четыре», и он пригласил ее в эфир на ранний вечер, в дискуссионную передачу. Программа получилась хорошо, последовали дальнейшие приглашения, кое-какие — из научной среды, некоторые — от СМИ, из высоколобых (в основном из разделов искусств респектабельных газет, из последних сил цеплявшихся за свое хрупкое существование). А совсем недавно она получила самое неожиданное предложение: поучаствовать приглашенным лектором в десятидневном круизе по Балтике, стартующем из Дувра послезавтра.

А тут еще и новая работа — постоянное лекторство в одном из ведущих лондонских университетов. Начнется с октября, и Софи очень воодушевляло. Иэн, само собой, колебался. Да, денег у них будет больше, а это, разумеется, кстати, если заводить семью, что ему не терпелось начать, но он и сам подал заявление на новую работу (на продвижение по службе на самом деле — до регионального менеджера) и был вполне уверен в успехе и в сопутствующем повышении зарплаты. Не хватит ли пока? За невысказанным вопросом стояла громадная невыраженная тревога: его жена отныне будет проводить три дня в неделю в Лондоне — ночуя на диване у Соана, вероятно, пока не возникнет чего-нибудь поудобнее, — и было в этой мысли нечто глубоко беспокоившее Иэна. Нечто большее, чем просто перспектива постоянных разлук и двух-трех ночей в неделю в одиночестве у них в квартире. Это нечто — в том, что Софи откочевывает обратно в мегаполис, в стиле жизни и друзьях, не имевших с Иэном ничего общего, возникших до него, угроза их брачному статус-кво. С тех пор как решение было принято, между Софи и Иэном сделалось неспокойно — безо всяких слов, но осязаемо.

— Хорошо, — только и промолвила Софи в ответ на последнюю реплику Соана. И добавила: — Потому что это правда. — Тем самым все предыдущее показалось менее правдивым.

— Он едет с тобой, насколько я понимаю? На борту старого доброго судна «Ветхость».

— Постоянно-то хамить не надо.

— Да ладно, они ж там все древние будут. На «Легенду» разве не от семидесяти и старше берут?

— От пятидесяти.

— Ну, большинство окажется старше. КЕВ[72] «Маразм».

Соан расхохотался — у него была привычка смеяться над собственными шутками. С тех пор как Софи выложила ему эту новость, сама мысль о том, чтобы застрять на борту круизного судна в компании с четырьмя сотнями престарелых пассажиров-британцев, обеспечивала ему нескончаемое веселье. Софи подозревала в этом толику профессиональной зависти.

— Да, едет, — сказала она. — Очень красиво они поступили. Он пропустит первые три дня, но они организуют ему перелет, и Иэн догонит нас в Стокгольме.

— Как это романтично, — произнес Соан. — Прямо воображаю вас у тебя в каюте, пыхтите по Балтике. Как Кейт Уинслет и Леонардо Ди Каприо. Сходство разительное. — Он допил остатки шампанского в бокале. — Будем надеяться, что айсбергов не возникнет.

— Не возникнет, — сказала Софи и ладонью прикрыла глаза от низкого солнца, тщетно пытаясь разглядеть Гринвичскую обсерваторию в бетонном хаосе города, который она скоро вновь будет считать своим домом.





17





22–24 августа 2014 года: Дувр — Стокгольм


«Легенда Топаз IV» отправилась из Дувра в среду, в два с небольшим пополудни. Стоял погожий день, вода была тиха. Софи смотрела со своего крошечного личного балкона, как удаляются белые скалы и судно скользит по гребням вперед, в открытое море, солнце сверкает на мягких, безобидных волнах Английского канала. Когда суша полностью исчезла из виду и Софи надоело смотреть на воду, она вернулась в каюту и удовлетворенно плюхнулась в креслице.

Довольная донельзя, Софи огляделась. Каюта оказалась невыразимо уютной. Две опрятные односпальные кровати и столик, на котором Софи уже разложила книги и бумаги для лекций. В маленьком тиковом шкафчике размещался мини-бар, набитый всевозможными алкогольными напитками, сверху стоял телевизор и видеопроигрыватель. Ее предупредили заранее, и Софи прихватила с собой полдесятка любимых фильмов, хотя гораздо больше можно было взять напрокат в судовой библиотеке. На столике между кроватями лежала Гидеонова Библия и, что куда удивительнее, удостоенные Букера «Сумерки выдр» Лайонела Хэмпшира в мягкой обложке.

Софи сперва не смогла придумать этому объяснение, но через несколько минут на него наткнулась. Среди бумаг, ждавших ее внимания в пухлой приветственной папке, нашелся четырехстраничный бюллетень под названием «На борту». Это был первый выпуск, и далее явно предполагались новые ежедневные, и он оказался полон полезных сведений: время восхода и заката, краткий прогноз погоды, круизное расписание и рекомендации по дресс-коду дня — Софи с облегчением обнаружила, что сегодня форма одежды «свободная». («Дамы, возможно, пожелают облачиться в повседневное платье или брюки, а джентльменам пусть будет свободно в рубашке с открытым воротом и в элегантных повседневных брюках».) Там же — подробности о творческих персонах и лекторах, которым предстоит развлекать и просвещать пассажиров в этой поездке. Компания подобралась пестрая — жонглеры, фокусники, чревовещатель, имитатор Элвиса и еще с десяток других, — и едва ли не в самом конце списка значилось ее имя, на которое Софи в этом контексте посмотрела со странной гордостью. Рядом со своим, что самое неожиданное, она увидела имя великого писателя. «С гордостью сообщаем, — гласила приписка, — что знаменитый, удостоенный многих премий мистер ЛАЙОНЕЛ ХЭМПШИР проведет на борту все время путешествия и публично прочитает фрагменты из своих произведений, а также проведет писательские семинары и публичные дискуссии».

Эти последние пять слов стали первыми, которые она услышала у дверей каюты директора круиза в пять вечера того же дня, когда пришла получить указания к назначенной лекции. Внутри, похоже, препирались. Софи замерла на пороге перед открытой дверью и увидела маститого писателя — он стоял к ней спиной и негодующим тоном жаловался некоей незримой персоне:

— «Писательские семинары и публичные дискуссии»! В договоре об этом ни слова. Ни единого.

— Знаю-знаю, — отвечала незримая персона. — Но что-то мне же надо было написать. У нас в круизе никогда не было писателя. Что еще мне с вами делать?

— Чтения, один раз, — настаивал Хэмпшир, — тридцать пять минут. Ни больше ни меньше.

— Ладно. Давайте во вторник вечером, в зале кабаре. Я вас поставлю перед Молли Партон.

— Долли Партон[73] здесь, на борту?

— Молли Партон. Вечные песни в новом исполнении. Будете на разогреве. У нас с вами всё?

Хэмпшир развернулся кругом и сказал перед тем, как уйти:

— Это возмутительно. Непременно напишу об этом своему издателю.

— Спросите у него заодно, зачем они разложили по экземпляру вашей книги по всем каютам. У меня уже есть жалобы.

— Жалобы?

Теперь уже побагровев, Хэмпшир протиснулся мимо Софи, не заметив ее, и исчез в глубине коридора. Высокий темноволосый мужчина с тонкими чертами лица возник в дверном проеме и некоторое время смотрел писателю вслед, после чего вернулся к себе в кабинет, бормоча — то ли себе, то ли Софи:

— Писатель! Теперь им писателя на чертовом судне подавай! — Впрочем, казалось, его вся эта ситуация скорее развлекает, чем раздражает, и Софи, кашлянув, чтобы напомнить о себе, увидела, что он улыбается. Улыбка была умная и лукавая. Софи она к себе расположила.


— Здравствуйте, я Софи, — сказала она, входя в каюту и протягивая руку. — Софи Коулмен-Поттер.

— Робин Уокер, — отозвался он. — Директор круиза. — Ее имя ему, похоже, с ходу ни о чем не сообщило, но через мгновение лицо у него озарилось от осознания: — Погодите… вы подражаете птицам?

Она покачала головой:

— Как ни печально, нет.

— Согласен, вы не похожи на подражателя птицам. Вы похожи на танцорку. — Не успела она решить, льстит ей это или оскорбляет, он хлопнул в ладоши: — Вы чечеточница! Которая завершает номер шпагатом над живым омаром.

— Боюсь, я…

— Ладно, сдаюсь.

— Я историк искусств. Буду читать лекцию «Сокровища Эрмитажа».

— А! Очень хорошо. История искусств. Великолепно. Нам нужно что-то такое. У нас среди пассажиров есть мозговитые. Им по вкусу будет чуток культуры. Я вас поставил на вечер воскресенья, с трех до четырех. Как вам?

— Вполне. А остальное время мне чем заниматься?

— Остальное время, дорогая моя, целиком ваше.

— Правда? Но я на борту десять дней.

— Расслабляйтесь и получайте удовольствие. Они вам хорошую каюту дали? Какой номер?

— Сто один.

— Великолепно. Одна из лучших. Но самое главное — у вас будет Хенри.

— Хенри?

— Лакей.

— У меня есть лакей?

— Конечно. Вы не читали бумажки, что ли?

— Ну, я…

— Простите, любовь моя, дела-дела. — На пороге возникли четверо пожилых мужчин. Вполголоса он пробубнил, обращаясь к Софи: — Стриптизеры. Наша новинка, но, судя по всему, довольно благовоспитанная. — И далее — громко: — Входите, господа. — Он проводил Софи в коридор, и, уходя, она услышала, как он говорит новым посетителям: — Итак, ребятки, расскажите мне, что будете делать. Надеюсь, обойдемся без полной фронтальной наготы.

— Совершенно обойдемся, — любезно отозвался один из той четверки. — Мы — струнный квартет.

После этого Софи провела у себя в каюте расслабленный час. Ей оставили тарелку канапе — видимо, тот самый лакей, — и она потихоньку ела их, приканчивая попутно две порции джина с тоником и примеряя все три платья, которые взяла с собой, перед ростовым зеркалом в ванной. Когда решила, что добилась в своем облачении повседневного вида, как того требовал сегодняшний протокол, Софи отправилась в обеденный зал на первую вечернюю трапезу этого путешествия.

Там обнаружилось нечто слегка тревожное: рассадка была фиксированной — не только на сегодняшний ужин, но и на все завтраки, обеды и ужины в ближайшие десять дней. Они с Иэном (когда он окажется на борту в субботу) ежедневно будут сидеть с одними и теми же пассажирами, среди них мистер и миссис Уилкокс из Рэмзботтома, Ланкашир; мистер и миссис Джойс из Тинмута, Девон; мистер и миссис Мёрфи из Уоркинга, Суррей; мисс Томсетт и миссис О’Салливэн из Бристоля, путешествовавшие вместе, судя по всему. Мистеру и миссис Мёрфи, кажется, было хорошо за восемьдесят, а сверх того один из них (супруг) выглядел решительно нездоровым. Всю трапезу он просидел, тоскливо уставившись в пустоту, лицо белое, губы синеватые, к еде почти не притронулся, тогда как жена его сосредоточенно ела изо всех сил, по временам бросая на мужа враждебные взгляды. Мистер и миссис Джойс, наверное, на пару лет моложе и, судя по всему, более преданные друг дружке. Две незамужние дамы — еще моложе, грядущих остановок в пути и развлечений они ждали с большим воодушевлением. Одна из них, как выяснилось, недавно овдовела, а вторая никогда не была замужем. Обе оказались вегетарианками. Наконец, мистер и миссис Уилкокс — самые молодые в спектре «Легенды» и самые шумные сотрапезники Софи. Он зарабатывал на жизнь — очень устроенную жизнь, как они всем дали понять, — продажей и арендой вилочных погрузчиков. Поехать в этот круиз придумал не он: его жена, «главный искусствоед», давно рвалась посетить Санкт-Петербург. Честно говоря, мистер Уилкокс предпочел бы прокатиться по Средиземке, но что есть брак, в конце-то концов, если не ты — мне, я — тебе, понемножку? Когда он это произнес, миссис Уилкокс улыбнулась — коротко, непроницаемо. А еще она ненадолго перехватила взгляд Софи и тут же отвела глаза.

Обед состоял из пяти перемен. После четвертой Софи откланялась, отказавшись от сырной тарелки и дижестива, и, объевшаяся, поплелась к себе в каюту. Посмотрела примерно половину «Beau Travail» Клер Дени[74] на диске, осознала, что клюет носом, и вышла на балкон подышать свежестью перед сном. Холодный ночной воздух, капли морских брызг, корабельная качка, бурление волн, ощущение бескрайней шири окрестных вод — все это было упоительно непривычно и бодрило. Отправляясь в постель, Софи оставила балконную дверь приоткрытой, чтобы можно было и дальше всем этим наслаждаться.

Вскоре пришел поверхностный, беспокойный сон. Ей вдруг приснилось, что снаружи доносится шум — странные, высокие, нечеловеческие крики. Она вышла, перегнулась через борт и увидела, что рядом с кораблем плывет дельфин. Она потянулась к нему, схватилась за плавник и втянула дельфина на судно. Страстно поцеловала его в пасть. Это был Эдам — но дельфин. Она поманила его в каюту, они легли на постель, и Софи гладила его по коже — гладкой и мокрой, как дельфинья. Он был наполовину Эдам, наполовину дельфин, но в некоторой точке этой грёзы он стал целиком Эдамом. Они занялись любовью, и Софи кончила во сне, вскрикнув в темноте. После она несколько минут лежала, проснувшись, чувствовала себя виноватой и в то же время необъяснимо счастливой. Проспала еще девять часов и проснулась так поздно, что пропустила первый завтрак.





* * *


Теперь уже проголодавшись, Софи решила, что пора опробовать услуги лакея. Набрала трехзначный номер на внутреннем телефоне. Ответил невесомый музыкальный голос на безупречном английском с сильным, однако неопределимым акцентом. Софи заказала кофе, омлет, копченую лососину, свежие фрукты и апельсиновый сок, а затем приняла ванну. Когда она выбралась из ванной, завтрак уже был подан, а мужчина, которого Софи сочла за Хенри, старательно вешал ее платье (брошенное смятым комком на пустую кровать) на плечики и возвращал в гардероб.

— А… доброе утро, мадам, — сказал Хенри, улыбаясь ей и слегка кланяясь. — Надеюсь, вы спали хорошо. — Стройный непримечательный персонаж, ненамного выше самой Софи, взгляд карих глаз мечется по каюте безостановочно, ища, что бы еще прибрать или обустроить этими вот тонкими пальцами.

— Спасибо, — сказала она, — ну что вы, это совсем не обязательно. И зовите меня Софи.

Хенри улыбнулся и поклонился вновь, однако не ответил. Ей показалось, что его это предложение обеспокоило. А еще до нее дошло, что она понятия не имеет, как вести себя с этим человеком. Он — слуга. Слуг у нее никогда не было. Она чувствовала себя совершенно растерянной и косноязычной.

— Ваша газета тоже здесь, мадам, — сказал он.

— Спасибо.

О том, что она заказывала газету, Софи припомнить не могла и надеялась, что ей не будут ежедневно подавать «Телеграф» или «Мейл»[75]. Однако четырехстраничный таблоид, который Хенри протянул ей на серебряной тарелке, оказался судовым изданием и назывался «Мир сегодня». Не впервые Софи изумилась, сколько всякого дополнительно нашлось на борту «Топаза IV» и до чего хорошо тут все, похоже, организовано. Ей пришло на ум выражение «все схвачено и проконопачено» — в самом буквальном смысле.

— Спасибо, — повторила она в третий раз и отвернулась покопаться в сумочке со смутным замыслом дать Хенри чаевые. Когда она их нащупала, он уже убрался беззвучно из каюты, оставив ее необычайно раздосадованной на саму себя.