Союз нерушимый?

– Лидочка, – проворковал Старос, шевеля усами, как кот, – из ваших ручек…

– Это из его ручек! – засмеялась «Лидочка», растрепав мне волосы.

– Каникулы у меня, – притворно вздохнул я. – Весь в трудах, аки пчела…

– Эта пчелка сообразила микроЭВМ, – с плохо скрытой гордостью сообщил отец.

– Wow! – удивился Филипп Георгиевич. – Серьезно?

– На ВДНХ в Москве выставляли! – похвасталась мама.

– А покажешь? – загорелся Старос.

– Да обычный компьютер, – ухмыльнулся я, смазывая родительский пафос. – Покажу, конечно… – И сам не удержался, выдал новость, не называя Револия Михайловича: – Звонили утром из ЦНИИРЭС, сказали, что «Коминтерн-1» запустят в опытную серию.

Мама охнула и даже побледнела от волнения, а отец резко подался ко мне:

– В серию?! Мишка! Это же… это же… – Он затряс головой. – Ух!

– Ух, – согласился я, изо всех сил подавляя довольное сияние.

– Wow… Слушайте, за это надо выпить! – потер руки Филипп Георгиевич. – Я там кой-чего привез из Массандры…

Сбегав в прихожую, он вернулся с большой бутылкой.

– Красное полусухое! – торжественно объявил он. – И года очень удачного для тамошних виноградников.

– У-у… – затянул я с притворным разочарованием. – Это только под тушеное седло косули. Ну, в крайнем случае, под шашлычок…

– Накладывай, накладывай! – зашумели голодные. Наполнил четыре тарелки, радуясь, что сготовил полную сковородку. И капусту поставил на стол, а тут и шарлотка подоспела.

Я скромно пристроился в уголке, как раз напротив Староса. Папа, переглянувшись с мамой, плеснул и мне в бокал – на два пальца.

– Миша, скажи тост!

– Ну, поехали! – выдал я и сосуды сошлись под стеклянный звон и довольный смех.

Пригубил терпкого и душистого, ощущая, как распускается аромат, грея нёбо… Хорошо пошло! Мама пила маленькими глоточками, а отец махом заглотил свою порцию и навалился на стол:

– Рассказывай!

Старос таинственно улыбнулся, а я потихоньку стал нервничать.

– O’кей… Помнишь, Пит, как мы мечтали? – негромко заговорил Филипп Георгиевич. – Создать бы советский аналог Кремниевой долины, мощный научный и производственный Центр микроэлектроники! «Научный центр»! Помнишь?

– Помню, – грустно улыбнулся папа. – Ты даже план набросал и Никиту убедил. Как раз Зеленоград строили, хотели там текстильный комбинат отгрохать, а тут – раз! – и по электронике пошли!

– Yea… Меня тогда прочили в генеральные директора Центра микроэлектроники, да не вышло, – доверительно пояснил Старос для мамы, с аппетитом выуживая поджаристые колечки краковской. – Я и так, я и сяк, я и… к-хм… об косяк… А никак!

Мама жалостливо покивала.

– Так ты потому и подался на Дальний Восток?

– Ну да! – энергично кивнул гость. – Подальше от этих партийных бонз! Я и втолковывал им, и на пальцах объяснял, говорил как газета «Правда» – давайте, говорю, сделаем так, чтобы советский народ обогнал Америку в самой важной гонке ХХ века! Да она даже ядерную гонку превосходит, не говоря уже о космической! Мы можем и должны первыми создать самые быстродействующие и самые массовые в мире ЭВМ – для обороны, для производства, да просто для рядовых людей! И все без толку.

Я усмехнулся. Не похоже, что Старос говорит об этом с горечью проигравшего!

– А после восьмого марта – звонок, – проговорил Филипп Георгиевич, упиваясь недавними воспоминаниями. – Из самого ЦэКа! Так, мол, и так, мы тут с товарищами разобрались, приносим извинения, надеемся, что вы отнесетесь с пониманием… В общем, – выдохнул он, – меня назначили гендиректором Центра микроэлектроники!

Папа от радости так стукнул ладонями по столу, что аж бутылка подпрыгнула.

– Нет, – захохотал он, – ну какой-то праздник сегодня, ей богу! «Старосята», небось, в пляс пошли?

– А то! – рассмеялся Старос. – Марк[19] так орал в трубку!

– Ха-ха-ха! Наливай!

Бутылочку уполовинили, хотели и мне на радостях подлить, но я убрал свой бокал – окосею еще, а там прога недоделанная… Да мне и без вина хорошо было! Центр микроэлектроники – это же был роскошнейший проект! Поздно спохватились? Ерунда, нагоним! Пусть тогда Штаты нас догоняют! Лет через десять…

– Надо же… – пробормотал отец, отхлебнув вина. – Никогда бы не подумал… Я уже, признаться, списал «кремлевских старцев» в утиль истории! Поспешил, однако… Но это приятная ошибка!

– Говорят, – сказал Старос, смакуя вино, – это все с подачи Суслова.


Я дернулся, не сдержав радость в себе, а отец недоверчиво задрал брови:

– Суслова?

– Yes!

– А Аня где? – поинтересовалась мама.

– Во Владивостоке пока, вещи собирает… – с удовольствием ответил Филипп Георгиевич, щурясь. – А я в отпуске до первого. Подлечился малость в Крыму – и к вам… – Помолчав, поболтав вино в бокале, он пристально глянул на «Пита» и с ходу спросил: – Как ты насчет переехать в Зеленоград?

Мама ойкнула, а папа не удивился, вообще не изменился в лице, подобрался только.

– Подумать надо… – протянул он, озабоченно забарабанив пальцами по столешнице.

– Naturally, – кивнул Старос, подхватывая бутылку. – Остатки сладки… – пробормотал он, разливая вино. – Время есть, Пит. Я и сам еще не устроился, не оформился даже. С работой, с квартирой не решено… У тебя когда отпуск?

– В июле.

– Давай сделаем так, – Филипп Георгиевич шлепнул ладонью по столу. – В июле приедешь в Зеленоград, и мы на месте все порешаем, посмотрим, что и как. В любом случае Москва там рядом, да и Ленинград недалеко…

– Да я понимаю… – затянул отец. – Ладно, беру тайм-аут до июля, а потом жди в гости!

– Welcome! – осклабился Старос.





Среда, 26 марта 1975 года, утро Первомайск, улица Одесская


Ночь выдалась необычайно теплой, а батареи грели по-прежнему, хоть окно растворяй. Не выдержав, я завесил радиатор верблюжьим одеялом, а сам накрылся простыней. И канул в сон.

Двумя часами позже проснулся от холода. Кисло обругав коммунальщиков, отнял у батареи одеяло. Пригревшись, поморгал сонно, но беспокойные мысли мешали спать, тикали крошечными будильниками. Самой назойливой была думка об Алоне и его «ребятишках», а самой пугающей… Чего уж там… Я заказал Збига Бжезинского – это именно так называется.

Протерев глаза, сложил руки под головой и уставился в потолок, словно в белый экран. По нему, время от времени, скользили лучи фар с улицы, а если присмотреться, то в уголке, над дверью, появлялся и пропадал слабенький отсвет мигающего светофора, переключенного на желтый.

Издалека донесся басовитый гудок тепловоза. Пятый час. Пассажирский Одесса – Москва. Поворочавшись, я лег набок и подложил под щеку ладонь. Все равно не заснуть. Ну и ладно, каникулы еще не кончились…

Особо я не переживал по поводу «заказа». С самого начала знал, на что подписываюсь, когда залезал в Т-капсулу. Без крови не обойтись, и я уже кое-кому пустил красную жижицу. Надо будет, еще пролью – никудышный из меня христианин. Большая недостача кротости и смирения – не жалею я врагов и не прощаю им. Если разобраться по-хорошему, то меня иное тревожит: удалось ли Алону задуманное? Не пострадал ли кто из его группы? Ведь, как бы свои… С этой мыслью и заснул.

Снилось мне, что я пробираюсь в какой-то аэропорт – вот просто жажду улететь куда-то за границу! И «Боинг» белеет за огромным стеклом, и в кассу очереди нет. Я достаю бумажник, роюсь в нем – какие-то потертые чеки, мятые салфетки… А денег нет! От слова совсем.

Встав, я долго умывался холодной водой, чтобы освежиться, растворить вялость – и юный организм быстро набрал тонус. Настя уже ускакала, оставив на столе записку, а на плите – яичницу с поджаристыми кусочками докторской, еще теплую. Включив радио на полную громкость, я слопал завтрак, не мостясь на стул – возбуждение, как пружина, мешало усидеть. Последние известия на волне «Маяка» я прослушал очень внимательно, но ничего о судьбе профессора Бжезинского, доктора философии, директора Трехсторонней комиссии и прочая, и прочая, и прочая, узнать не удалось.

С тем я и убыл на Одесскую, к тете Клаве – она звонила вчера, просила помочь ей прибраться на чердаке. Женщина она простая, добрая – и очень скромная. Я всегда представлял ее суетливой хозяюшкой, улучшенным вариантом фрекен Бок, и до чего же поражен был, обнаружив в тетиной шкатулке два ордена Красного Знамени и орден Ленина! Давала тетя жару немцам с румынами – и в тыл хаживала, и подпольщиков поднимала. Конечно, я согласился помочь – самому интересно зарыться в чердачные завалы. Представляю, какой там слежался культурный слой!



Дом у тети Клавы большой, старый – лет восемьдесят врастает в землю, да и стены его из праха – их выкладывали глиной, замешанной на соломе. Без крыши, без штукатурки такое сооружение растает под дождем, поползет вязким месивом.

Приставив лестницу, я храбро полез к чердачному окну, а тетя заохала, комкая передник:

– Ты там поосторожнее, Мишка! Не ровен час, провалишься!

– Да я по доскам, теть Клав! Они крепкие…

На чердаке пряталась холодная ночь – темно было и зябко. Пахло пылью и старой бумагой. Ну еще бы… Целые кипы старых газет! О, а это что такое?

Я взял в руки школьную тетрадь. «Ученицы 7 «Б» Лидии Лоскутовой». Так это ж мамина! Ничего себе…

Мама-семиклассница старательно выводила слова перьевой ручкой, учась советской каллиграфии. Слово «идти» тогда писали по-другому: «итти», а рогатенького обозначали через «о» – «чорт»…

«Троечка», однако, за диктант! Ай-яй-яй, Лидочка! Но мы никому не скажем…

Хмыкая и улыбаясь, я спустил на землю кучу макулатуры, а еще через час разгрузил чердак от хлама. Здесь даже старинный фонарь отыскался, граненый будто. Тяжелый, зараза…

Позеленевший медный таз… Облупившийся корпус телевизора «КВН» с пустой круглой линзой перед крошечным экраном… Рассохшиеся деревянные санки… Примусы, керогазы… Здоровенная макитра – когда-то в ней растирали мак точеным пестом-макогоном, готовили кутью из вареных зерен пшеницы. Зерно, помню, невкусное было, зато маковое молочко – очень даже. Тетя Клава пекла коржи, ломала их на куски и заливала маковым молоком. Так это блюдо и звалось – коржи с маком…

Неожиданно в темном углу что-то жалобно звякнуло, словно позвало. Поднырнув под стропило, вглядевшись, я присвистнул – и поздравил себя с удачной находкой. Молодец, что не поленился прийти, тимуровец юный! И тете помог, и разжился кое-чем…

Я выволок позванивавшую находку на свет – это была пишущая машинка «Ундервуд Универсал» выпуска 1934 года. Четыре ряда клавиш, русский шрифт… Все разболтано, винтики с пружинками посыпались, зато резиновый валик как новый, словно и не сох сорок лет кряду.

– Замечательно! – прошептал я. – То, что надо!