Союз нерушимый?

Юваль уселся за руль, качнув авто, но мотор заводить не стал, успеется. Это, можно сказать, его давний жизненный принцип – не спешить, но делать все вовремя. Когда Регев служил в спецназе «Кидон», он так и заявил майору Алону: «Суета – не мой стиль!»

Долго потом Рехавам дурь из него выбивал… Выбил.

Все трое долго молчали, только слушали далекий шум волн да фырчанье редких машин, носившихся по Харбор-драйв.

– Пора съезжать из «Холидей Инн», – проворчал Пелед, изучая мятый чек. – Дорого!

– Пятый день мы тут, – заметил Кахлон.

– Думаешь, долго возимся? – вывернул шею Гилан, оборачиваясь назад.

– Да не-е… Наоборот. Помнишь, сколько мы выслеживали того наци? Как его… Вольф… Вольг…

– Вольфганг, – подсказал Регев. – А мне Збиг как раз наци напоминает. Был такой помощничек у Гитлера – Розенберг. Альфред Розенберг.

– А-а… Расовая теория?

– Ну да. Он же не в Германии родился, Розенберг, вот и выпрыгивал из штанов от усердия, чтобы в Берлине его своим считали. Бжезинский из той же колоды – двойка бубен, а лезет в валеты.

– Вылез уже! – хмыкнул Пелед.

– А мы его тузом… – проговорил Ариэль, навинчивая длинный глушитель на ствол «кольта».

– В принципе, – раздумчиво сказал Гилан, – можно и в дороге подловить. Завтра ему в Балтимор. Местечко Ливлат присмотрел – ты еще ездил туда… вчера? Не, позавчера. Подходяще…

– Нет! – мотнул головой Юваль. – Валим сегодня.

– Дома? – наклонил голову Кахлон.

– Нет, там могут быть проблемы. Вчера он заглядывал в сувенирный, хотел прикупить черничного варенья. Хозяйка пообещала, что сегодня подвезут свежее. Двадцать к одному, что Збиг заглянет за баночкой! И тогда твой выход, Ари.

Кахлон кивнул. В это время запиликала «уоки-токи». Пелед подхватил ее, рывком выдвигая антенну.

– Слушаю, Цион! Ага… Куда? Нейборхуд-роуд? Понятно. Все, ага… – Отложив рацию, Гилан выдохнул: – Едем! Сувенирная лавка на Нейборхуд-роуд!

Юваль не спеша тронулся с места, выехал на шоссе и прибавил скорости, огибая Норт-Ист-Харбор с востока по широкой дуге. Этот мелкий поселок в штате Мэн, благополучный и сонный, на городишко не тянул, деревня деревней. Наверное, именно поэтому здесь селились богатые юристы и чиновники из Бостона и Нью-Йорка. Они здесь отдыхали от бешеной, обессиливающей круговерти мегаполисов, частенько приезжая лишь на уик-энд – зарядиться тишиной, вкусить прелести размеренной жизни, наслушаться шелеста листвы и шороха волн. И опять ввязывались в нескончаемую драку за лишний доллар…

Свернув на запад, «Форд» миновал фермерский рынок и покатил по неширокой Нейборхуд-роуд.

– Вижу, – процедил Пелед. – Машина Збига!

Юваль прищурился – далеко впереди разворачивался неуклюжий «Кадиллак Флитвуд», подбираясь к стоянке неподалеку от магазина «Романтический сувенир». От паркинга до полок, забитых черничным вареньем и кленовым сиропом – на память о штате Мэн! – дистанция невелика, метров сто, от силы, но разве может владелец лимузина позволить себе передвигаться пешком?

«А куда ты денешься!» – неласково усмехнулся Регев. Он сбавил скорость и припарковался за огромным «Кадиллаком» – словно болонка, решившая обнюхать алабая.

– Работаем, ребята! – жестко сказал он.

– Изо всех сил! – Гилан зевнул и потянулся.

– Тюлень, – буркнул Юваль.

Бжезинский, лениво шагавший за сладкими подарками, не оборачивался.

– Ари.

Кахлон, одетый в черные джинсы и безразмерный свитер, выскользнул из машины, прихватывая с собой куртку. Выйдя, он набросил ее на правую руку с «кольтом» и неторопливо пошагал к сувенирной лавке. Збигнев Бжезинский будто ждал его – он покинул «Романтический сувенир» с корзинкой, набитой баночками. По дороге ярый антикоммунист и антисемит перебирал свои сувениры, морща лоб и щуря глаза, поэтому Ариэля приметил в последний момент, когда тот остановился в двух шагах от него.

– Шалом, Збиг! – улыбнулся Кахлон и нажал на спуск.

Пуля разорвала сердце, отбрасывая Збига, ноги его подломились. Нелепо взмахнув руками, Бжезинский упал навзничь, роняя корзинку – баночки с тягучим кленовым сиропом раскатились веером, жалобно звякая. Второй выстрел был контрольным – в голову. На всякий случай.

Юваль подогнал «Форд» в тот же момент. Ари юркнул в машину, и та ворохнула колесами, разгоняясь по дороге в Канаду.

Тишина боязливо вернулась на Нейборхуд-роуд, лишь на грани слышимости бубнил океан, нагоняя волны, да где-то со стороны Фарм-стрит доносился искаженный винилом голос Синатры, выпевавшего «Странников в ночи».

А в невинно-васильковом небе, отражаясь в широко раскрытых мертвых глазах, проплывало одинокое облако. Кумулюс, гонимый ветром, сперва разбух, походя на пышнотелую Польшу, затем вытянулся, больше смахивая на Афганистан. А перед тем как скользнуть за верхушки деревьев, облачко разлезлось, напоминая белую контурную карту Израиля, припухшего Синаем.





Вечер того же дня Первомайск, улица Дзержинского



– Ванили у нас нет, и не на-адо… – пропел я, шаря по полочкам буфета. – Зато ванилина, как гуталина, – ну просто завались!

Даже запечатанный пакетик пах бесподобно. Раскрыв упаковку, я присыпал ванильным сахаром месиво, должное стать яблочным пирогом. Перемешал, вывалил в форму, сунул в духовку. Процесс пошел.

Отряхнув руки, я приблизился к окну. Природа, зевая и сонно потягиваясь, просыпалась от зимнего сна. Раскрывала лазурные глаза, щурилась на греющее солнце, дремотно нежась под ласковыми дуновениями ветра-приставалы.

Рука сама отворила форточку, впуская шалые порывы. Весна!

Все, холодам конец – снега стремительно таяли, развозя грязь. Ночами, правда, слякоть подмерзала, но с утра мягчела снова, впитывая тепло, и талая вода упрямо искала пути к реке.

Земля парила, готовясь цвести и зеленеть, девушки все чаще сверкали голыми коленками и распускали волосы. Унылый запах сырости остался в прошлом – нынче пахло прелью и разбуженной почвой, а порой накатывал терпкий ароматец набухающих почек. Подснежники давно повылезали из оттаявшего чернозема, а за городом, по бурым лесополосам или по обочинам дорог, яркими мазками лиловели крокусы.

Настроение у меня повышалось, равняясь на уличные градусы, – все шло по плану, и даже боязно делалось – уж больно много успехов, а закон подлости все не срабатывал.

Весь месяц я отсылал Револию Михайловичу бандерольки с дискетами, напихивая в новенькие ГМД кучу программ, вроде текстового редактора «Слово», пусть и не такого навороченного, как «Ворд», но других в мире вообще не существовало! Тут я был первым. А программы сжатия данных? Я и словарные алгоритмы запустил и даже арифметическое кодирование, лет на десять опережая «яйцеголовых» из Штатов.

А сегодня, будто отмечая первый день каникул, как засел с самого утра за работу, так до самого вечера и проторчал за столом. Голова – вот такая, «раскачанный» мозг медленно переходил в состояние покоя, и я, чтобы отвлечься от кибернетики, затеял готовить ужин.

Нажарил картошки с лучком, под конец нарезал колечками половинку краковской, чтобы пропарилась и примешала к общему букету колбасный дух.

Нагреб целую миску квашеной капусты, сочной и хрусткой, плеснул постного масла, добавил луку и перемешал. Подумал-подумал и сварганил простенькую шарлотку. К чаю – лучше нет.

…Солнце садилось за купол Дома Советов, накалываясь на шпиль, и я прикрыл форточку. А то лопнет светило, как красный воздушный шарик, забрызгает еще…

Лениво перемывая посуду, отметил, что возбужденная кора угомонилась, оставляя в теле приятную истому. Благодушествуя, подумал даже, что зря я, пожалуй, ожидаю бешеного сопротивления перестройке, чуть ли не боев и потерь. Конечно, всяческой сволочи в высшие сферы просочилось изрядно – ну так это до первой чистки. Только действовать надо не грубо, не мести железной метлой до одурения, а действовать вдумчиво, бережно, как археологи, – легонькими щеточками, но до последней пылинки.

Мысли текли размеренно и плавно, как Южный Буг в половодье, но тут хлопнула дверь в прихожей, и поток сознания мигом слился. Родители вернулись с работы.

Папа с кряхтеньем стаскивал ботинки, поминая умельцев «Скорохода». Он посылал их очень далеко, но до того изысканно, что маму смех разбирал.

Выйдя встречать моих милых предков, я галантно принял у матери пальто. Она разрумянилась и оттого стала еще краше, о чем я не преминул ей сообщить. Мама чмокнула меня в щечку, а папа пропыхтел:

– Д-дамский угодник… Уф-ф! Колодки какие-то…

– А вот не будешь жадничать! – заклеймила его жена. – Тетя Клава предлагала же чешские «Цебо», чего было не взять?

– Ага! За пятьдесят рэ?

– Приличная обувь дешевой не бывает!

– Ну почему? – хмыкнул я. – Вон, мои «прощайки» – и мягко, и тепло.

– А чем это так пахнет? – сменила пластинку мама.

– Ужином. Прошу к столу!

– Ух ты! Картошка! – донеслось из кухни.

– С колбаской! – хищно принюхался папа.

– А Настя где?

– У Ирки!

Отец подцепил свои любимые тапки и, плотоядно потирая руки, пошел на запах. Тут же длинно зазвонили в дверь.

– Я открою! – крикнул я и щелкнул задвижкой.

На пороге стоял невысокий, коренастый, чуть располневший мужчина в самом расцвете сил, с типичным лицом грека, черноусого и пройдошливого. Это был Старос.

– Филипп Георгиевич! – воскликнул я. – Вы как раз вовремя! Прошу!

– Мишка! – залучился Старос, опуская на пол пузатый портфель. – God damn! До чего ж ты вырос, бродяга!

Поспешное шарканье отцовских тапок резко замерло.

– Вот это ничего себе! – весело грянул папа. – Явление народу! Ты как здесь? Проездом из Владивостока?[18]

– Не угадал, Пит! – засмеялся Филипп Георгиевич. – Из Крыма!

Они крепко обнялись, хлопая друг друга по спине так, словно оба подавились.

– Ну рассказывай! – выдохнул отец.

– Сначала – ужинать! – решительно заявила мама.