Поцелуй, Карло!

– Хоть кому-нибудь нравится мое блюдо? – спросила Гортензия, садясь.

– Красный соус? – спросила Вилла. – Я думаю, вкусно. Леди, что скажете?

Леди вежливо покивали.

– Община вроде бы одобрила, – покривила душой Уилла.

– Уилла, о чем мы говорим? Взгляни на стол. Моя кастрюля полна макарони. Это как библейские три хлеба и пять рыб. Каждый раз, когда я выдаю ложку кавателли, они умножаются в кастрюле.

– Почему ты так настаиваешь, чтобы все это попробовали? – поинтересовалась Вилла.

– Я хочу это продать.

– Но никто же не платит за еду на ужине в складчину.

Гортензия понизила голос:

– Я имею в виду, вообще продавать. Людям.

– Ты открываешь ресторан?

– Нет. Я хочу продавать соус. Разливать его по банкам и отправлять в магазины. Просто не знаю, как это делается.

– А ты об этом помолилась?

– Ага. Как же. Я молилась и просила. Но, похоже, наш дорогой Господь не любитель красного соуса. Как и остальные.

– Я скоро уйду на пенсию с работы у Эдны Олдфилд, – гордо заявила Уилла. – Тридцать два года службы одной семье. Ее муж умер много лет назад и оставил ей семейное дело. Семейный бизнес продуктов. Это они «Продукты питания Олдфилдов».

– Супами торгуют?

– Супы, соусы, консервированные овощи. Да что ни назови, – заверила ее Уилла. – Они производят всё.

– У тебя есть визитка?

– И что ты с ней собираешься делать? Ты сама должна отправиться туда и встретиться с хозяйкой. Она – владелица фирмы. Но тебе лучше поспешить.

– Я могу туда поехать. Назови день.

– Надо ехать автобусом. Это далеко. Мейн-Лайн. И с пересадкой. И ждать на станциях.

– Это я могу.

– Ходят слухи, что скоро она отдаст бразды правления сыну. Можно сказать, что мы с боссом уходим на пенсию одновременно.

Разум Гортензии лихорадочно работал, просчитывая возможности, которые сулила такая встреча. Но, прежде чем сесть на автобус, который повезет ее к миссис Олдфилд, ей нужно будет переделать много дел. Подумать только, даже не пришлось молиться, выпрашивая встречу, она сама свалилась на голову. Когда община, ведомая Луи, разделилась играть в «Факелоносцев и звонарей», Гортензия осталась в кресле. Она не будет участвовать ни в каких играх, ее мысли нацелены на приз побольше.



Гортензия забралась в постель рядом с мужем, который спал, отвернувшись к стене. Она поправила воротник своей фланелевой ночной рубашки и положила голову на подушку.

– Гортензия?

– Да, Луи.

Он перевернулся на бок лицом к ней.

– Я думала, ты спишь, – сказала она тихо.

– Я не могу спать. Ты сегодня выглядела дурой у этой кастрюли.

– Я что-то не так сказала?

– Нет. Ты навязывала людям свои макарони. Их никто не хотел есть.

– Мне хотелось, чтобы люди их попробовали. И все.

– Гортензия, ты должна остановиться. Ты не продашь этот соус.

– Луи, я знаю, что продам. Он особенный. Он вкусный. Его легко готовить.

– А почему ты решила, что можешь вообще что-нибудь продать?


– Я уже почти сорок лет работаю в фирме.

– Ну и что ты там продаешь? Чем ты вообще занимаешься? Ты же работаешь на чужих.

– Я управляю офисом. Через меня проходят все деньги. Я бухгалтер. И выучила азбуку Морзе.

– Не желаю слушать твои вечные разговоры о работе. Ты мне все уши прожужжала своей азбукой Морзе.

– Это опыт, Луи,

– Что ты хочешь сказать?

– Ты бы верил в меня время от времени. От тебя не убудет, а мне станет легче.

– Это твоя проблема. Ты постоянно требуешь похвалы, думаешь, что мир крутится вокруг Гортензии Муни. А ты должна всмотреться в себя и быть как Христос. Ты слишком много думаешь о себе и мирских делах. Надо искать смысл жизни.

– Господь не хочет, чтобы меня постигла неудача.

– Он хочет от тебя упорной работы, но той, которую ты знаешь как выполнять. Он хочет, чтобы ты заботилась о семье. И все. Больше ничего делать не надо.

– Я желаю большего.

– В тебе этого нет, Гортензия. Ты ничего не доводишь до конца. И никогда не доводила. По крайней мере, со дня нашего знакомства. Ты вечно затеваешь что-то и никогда не завершаешь. Мне самому пришлось закончить класть плитку в ванной. И покрасить ступеньки, когда у тебя вышел запал.

– Бедный Луи.

– Да, бедный. Без меня чего ты стоишь? Тебе пора подумать о ком-то еще, кроме себя, в этом доме.

Луи отвернулся. Сначала Гортензия была в такой ярости, что не могла пошевелиться. Но потом обдумала его слова и поняла, что больше обижена, чем разъярена. Она тоже отвернулась, подоткнула подушку под щеку и беззвучно заплакала.



Мэйбл Палаццини пулей пронеслась по бакалейной лавке, хватая ингредиенты для праздничного торта на день рождения дочери. Она завернула в молочный отдел и уперлась в Пичи Арриго.

– Привет, Мэйбл. – Пичи глядела на Мэйбл, ее огромные карие глаза сузились до размера черных мармеладин.

– Пичи? – отпрянула Мэйбл.

Беременная Пичи весила, должно быть, фунтов на шестьдесят больше, чем та, которую Мэйбл видела последний раз, годы тому назад, в подвальной комнате, склонившуюся над комодом Ники в поисках улик его местонахождения, когда он умчался из города, чтобы выдать себя за итальянского посла.

– Это я. – Пичи обвела рукой свое лицо, рисуя воображаемую рамку. – Где-то там.

– Отлично выглядишь, – солгала Мэйбл.

– Как ты можешь такое говорить? У меня руки как вареные колбасы. Жир везде. Я как глобус. Если начну вращаться, то слечу со своей оси.

– Но это полезный жир. То есть, я хочу сказать, вес. Ты же ждешь ребенка, – сказала Мэйбл ободряюще.

Пичи ревниво оглядела Мэйбл:

– Ты похудела.

– Джованне сегодня исполняется четыре года.

– Матерь Божья, столько времени прошло с того дня, как Ники бросил меня?

– Боюсь, что да.

– Скажи мне, что он страдает.

– Ну, не совсем так. Он на телевидении.

– Что?

– В телевизоре.

– Да я знаю, что такое телевизор. У нас «Филко».

– Он играет в дневном сериале «Любовь к жизни».

– Я днем не смотрю. Мне нравится Милтон Бирли.

– Мне тоже. Но я смотрю Ники, когда глажу. Он поменял имя на Ник Карл.

– Дурацкое имя, – выпалила Пичи.