Поцелуй, Карло!

11


В сумерках цветки на деревьях вдоль Риверсайд-драйв раскачивались под ветром, как перья марабу. Окна в театре «Абби» были распахнуты настежь, поскольку Ники как раз их помыл. С улицы до него доносились приглушенные крики и свист болельщиков софтбола в Риверсайд-парке. Прожектора над полем вспыхнули и мерцали на деревьях, словно белые луны, пока Ники вытирал пыль с подоконников. Когда он справился с работой, то собрал тексты ролей, оставленные актерами, пришедшими на пробы для летней постановки – «О мышах и людях».

Последний студент покинул театр, оставив Ники вволю подметать и пылесосить большую студию, фойе и офис. Он собирал ведра, швабры и тряпки, когда его босс, Глория Монти, вышла из студии, засовывая в сумку сценарий и собственные закладки с пометками, которые выпирали из папки и свисали словно конфетти.

Глория представляла собой высокоэффективную динамо-машину, поджарая, холеная, небольшого роста, подтянутая, как сигарета. Выругавшись, она затолкала бумаги в сумку и защелкнула на ней замок.

– Простите, что вам пришлось это слышать, – засмеялась Глория.

Глаза у нее были карие и очень выразительные, каштановые волосы острижены в короткое каре. Она одевалась, как студентка, предпочитая платьям узкие прямые юбки, свитера и обувь на низком каблуке. И хотя она носила простые разлетающиеся пальто, ее шляпки были произведениями искусства. Она могла обвить тулью лентой от печатной машинки и обрамить края шляпы зубочистками. В ее вполне заурядной одежде местами неожиданно, как яркая соломинка в коктейле, проглядывала авангардная смелость Эльзы Скиапарелли[101].

Ники заметил, что лучшие режиссеры, включая Глорию, обладали собственным стилем. Сэм Борелли на каждую репетицию носил один и тот же черно-коричневый твидовый пиджак, но зато его галстуки были незабываемы. Ручная работа Винченцы, они были сшиты из яркого бирюзового, сиреневого или пурпурного шелка. Да и у Каллы определенно был нюх на моду. Режиссеры, преподававшие в школе «Абби», тоже отличались оригинальностью. Профессор, ставивший этюды, носил шелковые туники и индийские пиджаки в стиле Джавахарлала Неру.

Ники окунул швабру в свежую мыльную воду.

– Так принц превращается в Золушку, – пошутила Глория.

– Пока я могу становиться принцем хоть иногда, я согласен и на Золушку или даже на ее дублершу, – ухмыльнулся Ник.

– Вы тут не единственный, кто работает в две смены. Мне надо идти домой и готовить ужин Роберту.

– Вы отличная жена.

– Как режиссер я лучше.

Глория села на стол секретарши в пальто и шляпе и приподняла ноги так, чтобы Ники мог протереть пол под ними.

– Давно актерствуете?

– Я работал в одном филадельфийском театре, до того как переехал сюда. Делал всего понемножку.

– Вот почему вы беретесь у нас за все, что ни попросят.

– Для меня это храм. И я здесь – служка.

– Вы очень великодушны. И естественны.

– Это не моя заслуга. Всему, что я умею, я выучился в той шекспировской труппе.

– О, так вот откуда вы знаете, как читать с актерами. И знакомы с классикой.

– Я благодарен вам за то, что разрешаете мне сидеть на пробах.

– Вы первый, кто благодарит меня за такое. Большинство актеров терпеть не могут сидеть на пробах. Для них это тяжкая повинность.

– Не для меня. Слова меняют цвет каждый раз, когда их произносит другой актер.

– Вам хорошо удаются любовные сцены. Много практиковались?

– Достаточно, чтобы быть благодарным.

– И у вас нет хорошей девушки?

– Я был помолвлен семь лет.

– И что случилось?

– Я не любил ее достаточно сильно.

Ники выкрутил тряпку и отодвинул ведро в сторону.

– И тогда вы услышали русалочью песнь американского театра.

– Эту часть я обычно опускаю, – признал Ники.

– Я сейчас кое над чем работаю и полагаю, это как раз для вас.

– Пьеса?

– Не совсем. Это телесериал.


– Телевидение?

– Я ставлю нечто новое в Мидтауне. Это сага. Мы снимаем каждый день. Сериалы крайне популярны. Снимаем как фильм, но они выходят как в театре – в прямом эфире.

– Я никогда такого не делал.

– Я думаю, вы сможете. Мой муж со мной согласен.

– Если вы считаете, что я справлюсь…

– Это небольшая роль. Но я ее называю «склейка». Вы будете играть таксиста. Водилу. Он развозит персонажей пьесы, когда не идет основное действие. Эта идея, я думаю, должна сработать.

– Я знаю, как играть водилу. Я достаточно долго им был.

– Сериал называется «Любовь к жизни». – Глория покопалась в сумке в поисках жетона на метро. – Вам придется сменить имя.

– Зачем?

– В телевизоре за неделю вас увидит такое количество людей, что не снилось и Шекспиру при жизни, да и потом.

– Не может быть.

– Может. Вам необходимо имя, которое они смогут произносить и которым вы сможете одарять, его не теряя. Оставьте Ники Кастоне для себя. И вы не пожалеете, что сменили имя.

– Но я горжусь своим именем.

– Я понимаю. У меня тоже итальянские корни. Монтемуро – моя настоящая фамилия.

– Это значит «покоритель вершин».

– Именно. Но этого мне мало. Я должна была изменить имя. Видите ли, Глория Монти желает управлять миром.

– Mondo-muro, – предположил Ники. – Покоритель мира.

– Верно. Превосходно, только не как фамилия. А как философия.

Глория сбросила ноги со стола и ухватила сумку.

– Запирайте. И увидимся завтра. Да не порежьте физиономию, бреясь. Телекамера не прощает изъянов.

Ники полировал пол, насвистывая. Телевидение. Даже мысль о нем его нервировала, но он последует за Глорией и Робертом куда угодно. Когда он сосредоточился на полировке пола, боль вины пронзила его. Он вспомнил, как пенял Калле за то, что она сама убирает в театре, полагая это занятие унизительным для нее, и вот вам – он занимается тем же. Прямо епитимья, наложенная за опрометчивое суждение.



Ежемесячный ужин в складчину в зале Церковного братства баптистов свободной воли Филадельфии посетили все. Это была последняя трапеза перед закрытием на лето. Женская гильдия украсила столы лилиями, маргаритками и рудбекиями и расставила на белых хрустящих скатертях лучший фарфор общины. В душном подвальном помещении окна были распахнуты настежь и вентиляторы гоняли воздух по залу.

Гортензия, возглавлявшая трапезный комитет, стояла за столами с едой. Краем глаза она наблюдала за своим взносом – кастрюлей с подогревом, наполненной кавателли с Минниным венецианским соусом. В качестве председательницы она контролировала размещение снеди, посему кавателли заняли центральное место. Рядом благоухали макароны с сыром, жареный цыпленок, тушеные помидоры, кукурузная запеканка, жареная окра и припущенная в масле зелень.

Гортензия знала, что народ в ее церкви придирчиво относится к меню. На десерт всегда должен быть кокосовый кекс, а также банановый пудинг, чай с сахаром и горячий кофе. Главное блюдо, как всегда, конечно, – жареный цыпленок. Гарниры одни и те же с тех пор, как в 1897 году заложили фундамент этой церкви. Кавателли с красным соусом не подавались никогда.

Гортензия рассчитывала, что богобоязненные баптисты честно выскажутся о ее блюде. Она полагала, что если им понравится, то ее стряпня – нечто особенное.

Когда девятая из очереди прошла мимо ее кавателли и сразу направилась к макаронам с сыром и масляно-сухарной посыпкой, Гортензия схватила раздаточную ложку и взялась за работу.

– Сестра, отведайте мое блюдо, – вкрадчиво сказала она, зачерпнув на пробу кушанье и выплеснув его на тарелку прихожанки.

Она положила ложку обратно в кастрюлю, поскольку собрание предполагало самообслуживание, но ненавязчиво продолжала предлагать едокам кавателли, подталкивая к ним в руки раздаточную ложку.

– Гортензия, ты слишком усердствуешь. Ты слишком напираешь, – прошипел ей в ухо Луи, тоже стоящий в очереди с тарелкой.

– Как диакон нашей общины, ты мог бы помочь. Мог бы объявить мои кавателли.

– И не подумаю.

– Я ведь не просила тебя их готовить. Я просто прошу объявить народу, что их стоит попробовать. В качестве одолжения мне.

– Такого рода еда тут никому не нравится.

– Понравится, если попробуют.

– Ладно, положи мне, и я упомяну о ней за столом с мужчинами.

– Благодарю тебя. – Гортензия положила кавателли мужу на тарелку.

Когда последний член общины взял себе еду, Гортензия позаботилась и о себе. Ее подруга Уилла Тернбоу помахала ей рукой из-за стола в углу, где она держала место для Гортензии.