Поцелуй, Карло!

– Ну, я поигрываю то там, то здесь. Вот и все.

– Джек сказал, что ставка в ту субботу была тысяча двести долларов.

– Джио! – Мэйбл резко выпрямилась на стуле. – Опять! Да за эти деньги дом можно купить! – Она вскинула руки, и воротник на ее блузе взлетел, чуть не ударив по глазам. Она пригладила воротник. – Ты же сказал, что никогда больше не сядешь за карты.

Джио пожал плечами:

– Я только чуть-чуть, дорогая.

– Это должно прекратиться немедленно, – приказал Дом. – Мы не те люди, чтобы работать весь день и все спускать за вечер. Мы работаем, копим и на это живем. Верно, Джо?

– Совершенно верно.

– Так что завязывай, Джио.

– Ладно, папа.

Мэйбл через стол сверлила мужа глазами. Джио взглядом с ней не встречался, нарезая колбаску тонкими ломтиками, а потом принялся класть их в рот и глотать, не разжевывая, словно пилюли.

– Я тут договорился с похоронной конторой Фьоре, – объявил Нино.

– Сделал заказ на поминки по Джио? – пошутил Доминик.

– Только если папа его прикончит, – подыграл Нино.

– Или я, – сказала Мэйбл, намазывая хлеб маслом.

Вся семья засмеялась.

– Мне не до смеха, – пробурчал Джио.

– Так что за договор, Нино? – спросил Дом.

– Им нужен еще один седан время от времени, для похорон помноголюдней, и до сих пор они брали его у «Пронто»[54].

– Не упоминай этой фирмы в моем доме. Кто так называет компанию? Имени никого!

– Ты же забрал себе название «Палаццини», Доминик. Уже шестнадцать лет тому. Пора бы уже угомониться, – спокойно сказала Джо.

– Ладно. В общем, Фьоре сказал, что качество обслуживания там не на высоте и он предпочитает нас. Ну и я сказал, что мы только рады работать с ним, так что он зайдет повидаться с тобой.

Дом потряс вилкой, целя в Джио:

– Видишь это? Своего брата? Он приносит в дом деньги, а не ужас. Я требую, чтобы ты изменил свое поведение, Джио. Я вырос с отцом-букмекером, этот вечный стук в стену, ставки даже в сочельник. Как вспомню ту облаву прямо во время рождественской мессы, до сих пор вздрагиваю. Когда видишь собственного приходского священника в наручниках, то, уж поверь мне, начинаешь ставить под сомнение веру. И когда наместник Бога на земле сидит в камере рядом с твоим отцом, твои кишки сворачиваются как питон. Я не позволю, чтобы будущие поколения этой семьи витали в дураках!

– В облаках, Дом. Витали в облаках, – мягко поправила Джо.

– Пап, я же сказал, что брошу. – Джио покосился на Мэйбл и снова взглянул на отца: – Достаточно. Всё. Я отношусь к тебе с уважением.

– Если бы мы готовили брачиоле, то мясо бы уже пережарилось. – Джо грозно посмотрела на мужа: – Коли хочешь его распекать, то после еды.

– В других делах… – начал Дом.

– Я думал, мы ужинаем. Мирно и культурно принимаем пищу в кругу семьи. Это что, деловое собрание? – перебил его Доминик.

– Это называется экономией времени и сил, – объяснил ему отец. – Нам надо продать «четверку».

– А что будет водить Ники? – спросил Джио.

– Седан, пока мы не купим новое такси.

– А зачем продавать? – спросил Доминик.

– Возможно, ты не слышал. У нас там был труп. Ты бы сел в такую машину?

– Но сейчас же его там нет?

Парни засмеялись, и к ним присоединились жены.

– Нет, – отрезал Дом.

– Так в чем проблема, папа? Всякое случается, ты просто переступаешь и идешь дальше.


– В нормальных обстоятельствах так и есть. Но не в нашем случае.

– Ау! – крикнула из кухни Гортензия Муни. – Я оставлю пакет в холодильнике.

– Миссис Муни, заходите, – завопил Дом.

В дверях появилась Гортензия в шляпе, пальто и перчатках.

– Я положила бухгалтерскую книгу в банковский пакет. Достаньте ее оттуда перед ночной отправкой.

– Как мы поработали на неделе?

– Превосходно, мистер Палаццини. Мальчики трудятся вовсю, и почему-то на этой неделе было полно телеграмм.

– День поминовения[55] скоро, – предположил Нино.

– Может. Я хотела бы взять неделю отпуска на Четвертое июля.

– Конечно, миссис Муни, – разрешил Дом.

– Куда вы собираетесь в этом году? – спросила Джо.

– Я собираюсь покрасить кухню, – улыбнулась Гортензия. – Увидимся завтра. Доброго вечера.

Гортензия ушла через черный ход так же тихо, как пришла. Оказавшись на улице, она заглянула в окно столовой и понаблюдала за сидящей там семьей Палаццини. Она подумала, что эти итальянцы все делают правильно – каждый вечер собираются вместе за столом за ужином. Что-то в этом есть хорошее, семейное, доброе.

– Дядя Дом, не надо продавать «четверку», – сказал Ник и отпил воды. – Я ее тщательно вычистил. Никто не догадается о том, что случилось на заднем сиденье.

– Я не о тебе пекусь. Меня беспокоит пассажир, которому надо будет сидеть там, где другой получил инфаркт, а потом и того хуже.

– Что – хуже? – спросила Лина. – Что может быть хуже смерти?

– Доминик, не говори, – предупредила Джо. – Мы едим.

– Так девушки уже убирают.

– Я хочу еще фрикаделек, – сказал Джио, забирая последнюю с тарелки. – Продолжай, папа.

– Может, хватит о делах на сегодня? Давайте обсудим что-нибудь поприятней. Свадьбу Ники, например. Она назначена на двадцать девятое октября.

Кузены принялись подтрунивать над Ники. Он заерзал на стуле.

– Успокойтесь, ребята, – осадила сыновей Джо.

– Мы ждем не дождемся, когда Ники женится, – сказал Джио.

– Теперь он узнает, что такое истинное счастье. – Мэйбл пронзила вилкой свиную отбивную и уложила ее к себе на тарелку.

– Ага, сладкая моя. Именно. – Джио закатил глаза.

– Миссис Де Пино назначила нас ответственными за печенье. Займемся этим после Дня труда[56]. Девушки одеваются в розовое, я в желтом, а Конни Де Пино – в зеленом.

– Как рождественская елка. Будет сверкать, что твой клоун на новогоднем параде, – пообещал дядя Дом.

– Ты говоришь о будущей теще Ники.

– И что? Они нам не родственники.

– Но она будет ему семьей. Придержи язык, – твердо сказала тетя Джо.

Ники постучал ложечкой по столу:

– Дядя Дом, сделайте мне одолжение.

– Кажется, ты никогда не просил об одолжении.

– Никогда.

– Что ж, пусть это будет что-то особенное. Ведь, ясное дело, я тебе задолжал.

– Можем мы поместить афиши спектакля Театра Борелли на машины?

– Какого спектакля? – спросил Джио.

– Шекспир. Они играют Шекспира, – рявкнула Мэйбл. – Где твоя культура?