Поцелуй, Карло!

Калла покраснела. Единственный человек, который говорил ей эти слова и действительно так и думал, был ее отец. И именно эти слова давали ей уверенность в себе, когда она режиссировала первую свою постановку.

– Но «Филадельфия инкуайрер» так не считает, – сказала она, собирая страницы суфлерской копии. – Мы закончили на сегодня. Иди отдыхать. Тебе надо работать над Шекспиром, а мне – заняться бухгалтерией.

– Я слышал, что некий Ники Кастоне, новый актер, все изменит. И черная полоса сменится белой для этого старого сарая. – Ники встал и помог подняться Калле.

– Это было бы прекрасно, потому что я слышала от агента Марио Ланцы, что он собирается в Голливуд, так что не приедет в Саут-Филли спасти нас, – призналась Калла.

Ники не отпускал рук Каллы.

– Тебе не нужен Ланца, когда у тебя есть Кастоне.

– Пора запирать.

Ники отпустил ее руки.

– Работать. Работать. И еще раз работать, – подшучивал Ники, провожая Каллу до двери со сцены мимо стола с реквизитом, на котором лежали стопки буклетов и афиш, рекламирующих будущее представление.

– Только так достигается совершенство. – Калла взяла пачку буклетов. – Сделай одолжение, возьми их и раздай своим пассажирам.

– У меня всего лишь человек десять в день.

– Поможет и это.

– Почему бы не мыслить большими числами?

– Хочешь забрать все?

Ники подхватил большие картонные афиши, сложенные на столе.

– Я спрошу дядю, можно ли их установить на такси. Мы же по всему Саут-Филли катаемся. Я думаю, что так весть распространится быстрее.

– Вы правда это сделаете?

Ники кивнул и зажал афиши под мышкой.

– Увидимся вечером в субботу.

И вышел.

Калла слышала, как он насвистывает за дверью. Завелся двигатель машины, потом захрустел под колесами гравий. Она выключила свет и тоже вышла, нащупывая ключи, чтобы запереть дверь. Ключ щелкнул в замке, и с этим щелчком сердце ее разбилось. Она не могла представить, что закроет театр навсегда, и у нее не осталось идей, как его спасти.



Ники ехал в гараж медленно, не торопя время. Ему надо было подумать о том, что он узнал на репетиции, перед тем как присоединиться к семье за вторничным ужином с макаронами. В животе заурчало. Он вспомнил о тете Джо, набирающей в тарелки спагетти; как она поднимает их из миски высоко в воздух двумя большими вилками, грациозным движением, словно дирижер оркестра, и рот его наполнился слюной. Он зевнул, паркуясь на огромной цифре 4.

Пичи сидела на ступеньках, ведущих к офису, и утирала слезы. Ники вылетел из машины.

– Что с тобой? – спросил он, подбежав к ней.

Она взглянула на жениха. Там, где поплыла тушь, было черно. Вылитая Теда Бара[52] в немом фильме, одинокая, несчастная, огромные обиженные глазищи.

– Ты где был? – Она потянула носом. – Пахнет пивом. Ты пил.

– Всего бутылку.

– У нас было назначено вечером в отделе для новобрачных в «Уонамейкере».

– Ой, Пич, прости! Я забыл.

– Никто не мог тебя найти. Ни твоя тетя, ни твой дядя, ни эта цветная леди, – Пичи показала на диспетчерскую, – никто не знал, где ты. Так где же ты был?

– Я был в театре.

Она уронила голову на руки.

– Я думала, что они тебя уволили.

– Меня взяли на роль в пьесе. Я хорошо сыграл, когда ты меня там видела, и…

Пичи перебила его:

– Ты будешь играть в театре?


– Ага.

– И ты не спросил у меня?

– Это случилось так быстро.

– Еще бы.

– Извини, дорогая. Я не нарочно. Просто забыл тебе рассказать.

– Ник, нам надо составить список свадебных подарков. Серебро. Посуда. Бокалы. Скатерти. Украшения!

– Милая, ты же знаешь, что ты хочешь. Тарелки леди Кармайн.

– Карлайл.

– Просто составь его сама. Зачем я-то тебе нужен?

– Я не обручилась со всем этим одна. Идея обручения и женитьбы – стать одним целым, все делать вместе. И в этом радость жизни. Слияние! Я хочу, чтобы ты все это видел, держал в руках, потому что это будет то, с чего ты будешь есть и пить до конца жизни.

– Но я доверяю твоему вкусу, Пич.

– Прекрасно.

– Я не понимаю даже, зачем мы должны составлять этот список. Пусть люди дарят что хотят.

Пичи вытаращила глаза, не веря услышанному.

– Вот здесь остановись, Николас. У нас будет триста пятьдесят гостей, включая канадцев, которые не знают, что подарить, и если мы сами не выберем, то останемся в дураках с кучей всякой ерунды из «Вулворта»! Нас надуют, и мы будем жить с прессованным стеклом, хотя достойны хрусталя! Розмари Де Кара не потрудилась составить список, и теперь она живет в доме с кучей дерьма, которого не выбирала. И ест себя поедом до сих пор за то, что поленилась туда пойти.

– Я пойду с тобой завтра, – пообещал Ники устало.

– Ты должен отказаться играть. Ты не можешь работать весь день, а потом заниматься этим хобби и быть женихом. Это уж слишком.

– Позволь я тебя провожу домой.

– Я приехала в отцовской машине.

– Ты в таком состоянии, что не можешь ее вести.

– Могу. Я уже не плачу. Я рыдала, как моя тетя Шуш, которую положили в дурку, потому что она не могла остановиться. Понял?

– Это та, у которой зоб?

– Ага. Шея как у полузащитника. Я так расстроилась, когда вообразила тебя на обочине, избитого дубинкой, как животное, облезлое, покинутое, дохлое, один скелет, это и доконало меня.

– Мне от этого не легче, Пич.

– А мне не надо, чтоб тебе было легко. Я хочу, чтоб тебе было мерзко и чтобы это не повторилось.

– Не повторится.

Пичи воздела руки:

– Это время должно быть самым счастливым в моей жизни! А стало самым мрачным. Я пребываю в юдоли слез. Каждая мелочь сжигает мне кишки, как карболка. Я не могу есть. Не могу спать, потому что только о тебе думаю. Это самый жуткий период моей жизни. И от тебя никакой помощи, Николас Кастоне. – Пичи смахнула опять набежавшие слезы.

– Все изменится, Пичи.

– Да уж надеюсь. – Она вытерла слезы платком, притаившимся под манжетой ее пальто. По белой материи расползлись разводы туши. – Потому что я так жить не буду.

– Мы не будем.

– Поцелуй меня.

Ники поцеловал Пичи и помог ей подняться.

– Ты уверена, что мне не следует отвезти тебя домой?

– Нет, сама доберусь. Я позвоню тебе завтра, когда назначу новое время.

Ники вывел невесту на Монтроуз-стрит, открыл ей дверцу машины, и она села за руль. Пичи казалась такой маленькой – крошечное тело, тонкие руки. Даже голова казалась мелкой, и эта ее шляпка, гроздь розовых листьев, плотно прижатых к макушке… Сверху на шляпке торчал зеленый атласный стебель, из-за него головка Пичи смахивала на лесной орех. Ники долго стоял на тротуаре, после того как Пичи уехала, думая о том, что он наделал. Она права. Он все время забывал о Пичи. Что с ним случилось? И почему Пичи отошла на задний план? Она же ничего плохого ему не сделала, только любила его. Разве этого не достаточно?



Женщины семейства Палаццини собрались в главной кухне для приготовления ужина. Малыш Доминик IV пытался встать на ножки в манеже в прихожей, и Эльза наблюдала за сыном в полуоткрытую дверь. Бабушка, мать Джо, спала в качалке под шерстяным пледом в столовой. Эльза взглянула и на бабушку и повернулась к плите.