Я спас СССР. Том I

– Как ребенка-то зовут?

– Марина.

– Понятно. Ладно, раз все хорошо, я пойду.

– Постой! Откуда ты знаешь про грудное вскармливание? – в голосе Светланы слышны нотки традиционного женского любопытства.

– Пусть это останется моим секретом, – усмехаюсь я. – Детей грудью не кормил.

Фурцева смеется.

– Ты любопытный! Мне кажется, в тебе что-то есть.

Какой несоветский вызов – Фурцева-младшая тайком заправляет грудь в платье, встает. Ребенок наелся и уснул. Может, слинги изобрести? Только кому я в Союзе продам идею?

– Ладно, еще увидимся! Чао!

Светлана вешает сумку одной рукой на плечо, девочку прижимает к себе. Стремительно выходит из аудитории. А я иду обратно в женскую общагу. На проходной меня уже ждет разодетая Вика. Выглядит Селезнева очень стильно. Голубое платье, открывающее плечи. Широкий красный ремень, который подчеркивает ее талию. Такие же крупные красные бусы. Аккуратные стрелки на чулках. Лодочки на шпильках. Из-за угла выглядывает и тут же прячется рыжая голова. Раздается хихиканье. Понятно, Вику на свидание собирали всем миром.

– Чего такой задумчивый? – Девушка игриво пихает меня в бок.

Идем молча в сторону метро. Наконец я рассказываю про Фурцеву-младшую. Вика сочувственно кивает и подтверждает ее неудачный династический брак. Рассказывает о Козлове-младшем, про которого ходят нехорошие слухи в МГУ. Дочка Фурцевой, оказывается, ушла от мужа и проживает с дочкой на даче в Переделкине.

Богатые тоже плачут. Деньги и положение могут помочь во многом, но только не в чувствах.

Спектакль в «Ленкоме» проходит на «отлично». Когда я провел Вику в первый ряд – та аж задохнулась от радости и удивления.

– Леша, твоя фамилия случайно не Корейко? – шутит девушка с раскрытыми от восторга глазами, разглядывает сцену, потолок, портьеры.

– Дай миллион, дай миллион, – я корчу рожи и хватаю Вику за рукав, пародируя старика Паниковского из «Золотого теленка».

Вика заливается беззаботным смехом и украдкой утирает выступившие слезы на густо подведенных стрелками глазах. В это мгновение она хороша как никогда. Окружающие мужчины бросают на мою подругу заинтересованные взгляды.

Я практически не слежу за сюжетом – впитываю в себя молодого Державина, Ширвиндта, Збруева… Зал – битком. Аплодируют. Несут на сцену охапки пионов, поздней сирени. Счастливые лица вокруг. Хочется обнять весь мир. Атмосфера такая, будто хрущевская оттепель вовсе и не закончилась.

После спектакля мы гуляем по Москве. Вика вздрагивает от прохладного ветерка, и я накидываю ей на голые плечи свой пиджак. Она благодарно улыбается в ответ. На центральных улицах опять толпы народу. Воскресенье, вечер.

– Это все приезжие, – замечает Вика. Глазастая.

– Как и мы, – я пожимаю плечами.

Просто погулять – основное развлечение жителей столицы. Этот обычай принесли с собой выходцы из маленьких городков и поселков. Москва интенсивно заполнялась провинциалами уже несколько десятилетий. Вначале приезжали на строительство заводов, метрополитена. После войны приток был небольшим, но, когда колхозникам стали выдавать паспорта, Москва стала быстро расти. И с окраины вечерами и в праздники бывшие жители маленьких городков и деревень съезжались в центр, чтобы пройтись по главной улице, на людей посмотреть и себя показать.

По тротуарам движется довольно плотная толпа, кто-то останавливается у витрин. Магазины уже закрылись, что не мешает людям разглядывать товары.

Идем, болтаем. Вика делится впечатлениями от спектакля. Восторгается игрой актеров. У меня же мысли о другом. Сейчас бы пригласить Вику в ресторан, шикануть. А потом… Собственно, куда потом? Проклятый квартирный вопрос!

Спустя два часа добираемся до МГУ. В парке пусто. Беру Вику за руку, отвожу за большой дуб. Нежно целую. Девушка отвечает! Да еще так страстно… Теперь шейка, ключица… Быстро возбуждаемся. Я лезу руками ей под платье. И это мне позволяют! Проклятые советские чулки, пояс, резинки… Как же все сложно устроено!

– Леша, постой, – наконец Вика приходит в себя, отталкивает руки. Девушка раскраснелась, грудь бурно вздымается. Я с большим трудом делаю шаг назад. Глубоко вдыхаю, выдыхаю.

– Мы же договорились не торопиться, а ты уже под юбку лезешь! – с деланым возмущением говорит мне Селезнева. Грозит пальчиком. Я ловлю ее руку, целую ладонь. Вижу, что ей это нравится.

– Все, пошли в общагу. Вахтерша ругаться будет.

Действительно, старушка на входе в женское общежитие ворчит: «Когда же вы нагуляетесь?»

– Сами молодой не были? – смеется Вика, целует меня в щеку и упархивает к себе. А я отправляюсь к себе. Парни уже спят, пора и мне.





Глава 4




Давно уже две жизни я живу,

одной – внутри себя, другой – наружно;

какую я реальной назову?


Не знаю, мне порой в обеих чуждо.



И. Губерман





– Сони, вставайте! Я пришла к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало и оно горячим светом по листкам затрепетало…

– Да что же это за наказание нам??! – я узнал голос Оли-пылесос и просто взвыл. К моему стону присоединились Димон с Индустрием. Продрал глаза, сел на кровати. Пылесос уже стучалась в дверь. Димон пошел ее открывать. Я посмотрел на часы. Староста была пунктуальна. Сегодня опять пришла в 7.30. И уже при параде. Кремовая блузка, черная юбка. Белый верх – темный низ. Классика. На блузке комсомольский значок.

– Как ВРИО комсорга курса, – Оля, проигнорировав наш полураздетый вид, официально обратилась ко мне, – выражаю тебе, Русин, благодарность.

– За что? – тут же вылез позевывающий Индустрий.

– Газеты надо читать! – Пылесос протянула парню «Комсомольскую правду», но я успел ее перехватить. Газета была уже сложена на нужной странице. Ага. «Комсомол устал терпеть». Статья Павла Деревянко. Того самого, кому звонил декан. Паша себя явно не утруждал. С минимальными правками напечатал слова Заславского. Разбавил их моими фразами. Получилось тяп-ляп, но броско. С реверансами в мою сторону. «Молодой начинающий поэт и комсомолец…» Ладно, для начала пойдет.

– Спасибо, Оленька, – я передал газету не приплясывающему от нетерпения Индустрию, а Димону. – Прощаем тебе нашу раннюю побудку.

К такой назойливости надо относиться спокойно. В СССР нет личного пространства. Народ живет большей частью в коммуналках, у всех на виду. Откуда пошел обычай мусор с утра не выносить? Оттуда же. Во дворе днем оживленно, пластиковых пакетов нет, все увидят по мусору, что ты ешь. Еще лет тридцать назад это вполне могло закончиться доносом. Просто из зависти.

– Русин, ты просто обязан прочитать нам свои стихи! – староста была непреклонна. – Послезавтра. Комитет комсомола договорится об актовом зале. Третий курс будет полностью, возможно, второй и первый тоже.

У меня челюсть поехала вниз.

– Что значит прочитать свои стихи??

– Пустим это в рамках мероприятий по политпросвещению. – Оля была на своей волне. – У тебя же есть политически правильные стихи? Конечно, есть. Вот же «Комсомолка» их цитирует.

Староста ткнула пальцем в газету, что была у Кузнецова.

– Почему скрывал от общественности? Ведь классные стихи!

Я продолжаю бессмысленно лупать глазами.

– Короче, послезавтра, в семь вечера!

Ольга унеслась. Мы с Димоном в обалдении посмотрели друг на друга. Индустрий наконец добрался до газеты, впился глазами в статью. Под его «ого», «вот это да!» я начал одеваться. Брюки, белая рубашка. Быстрый завтрак, и мы все вместе идем на учебу.

Сегодня нас ждет целых две консультации. Доцент Ухалов готовит нас к экзамену по истории русской журналистики, профессор Западов – к экзамену по редакционно-издательскому делу. Предметы интересные, преподаватели тоже стараются. Пытаются вложить в наши головы еще немного знаний. Но, как говорится, перед смертью не надышишься. В перерыве между доцентом и профессором у меня окно. Отбившись от любопытных однокурсников с газетами и от просьб почитать стихи (Индустрий растрепал), захожу в одну из пустых аудиторий. Подпираю дверь стулом. После чего делаю анонимки. Надеваю резиновые напалечники, вырезаю буквы из самой массовой советской газеты «Правда», высунув язык, клею их пинцетом на листы бумаги. Тщательно разглаживаю и протираю тряпочкой – стираю все следы и отпечатки пальцев. Получаются прямо «пляшущие человечки» Конан Дойла. Кому-то в органах едет настоящий сюрприз. И звездочки. Поди, повысят за поимку маньяков и предателей.

После профессора Западова и обеда меня отлавливает Димон. Позади маячит Лева. Выходим в пустой коридор, встаем у окна.

– Мы тут подумали. Нам нужна своя программа!

– Какая программа? – я тяжело вздыхаю.

– Новой Молодой Гвардии, конечно, – удивляется Кузнецов. – Вон, Лева и тезисы уже накидал.

Коган протягивает мне рукописный текст, разбитый по пунктам.

– Еще копии есть?

– Нет, – Лева мотает головой.

Я захожу в мужской туалет. Удивленные ребята идут за мной. В туалете пусто, и я направляюсь в одну из кабинок. Рву страничку с тезисами на мелкие кусочки, бросаю в унитаз. Спускаю.

– Вам все понятно? – поворачиваюсь к друзьям.

– Все понятно, – уныло отвечает Коган. – Все это художественный свист, про Гвардию. А я повелся.

Кузнецов лишь напряженно на меня смотрит. Еще верит! Не будем разрушать его веру.

– Первое правило Новой Молодой Гвардии – никому не говорить о Новой Молодой Гвардии! Это понятно?

Лица друзей просветлели, они дружно кивнули.

– Второе правило Новой Молодой Гвардии – никому никогда не говорить о ней. Ничего о ней не писать, не шептать на ушко любимой женщине. Это ясно?

Опять дружный кивок.

– Какое третье правило Новой Молодой Гвардии? – спрашиваю я грозно, выглядывая на всякий случай из туалета. Пусто.