Будапештский нуар

– Будьте добры. Признаюсь, – продолжил рыжеволосый репортер с косматой бородой, – я уже как будто слышал об этом. Но у нас это редкость.

– Именно поэтому может оказаться интересным.

– Я еще сам поспрашиваю, – кивнул француз.

Гордон оплатил счет, пожал руку Арману Манто, корреспонденту журнала «Эхо Парижа», и прямо напротив кофейни сел на четвертый трамвай. На Берлинской площади пересел на сорок девятый, на котором доехал до площади Кальвина. С Кечкеметской улицы повернул на улицу Баштя и в двенадцать с небольшим вошел в «Цесарку». Он огляделся в полумраке ресторана, но Геллерта нигде не было. За столами сидели в основном мужчины, это были студенты и учителя Научного университета имени Петера Пазманя. И хотя был полдень, в ресторане еще были свободные места, однако надо признать, что не все могли позволить себе обедать в «Цесарке».

Официант проводил Гордона к столику в конце ресторана и спросил, что ему принести.

– Пока просто кофе, – ответил он.

Репортер только открыл «Пештский дневник», как у столика выросла фигура инспектора полиции. Промокшее пальто мешковато висело на его худощавой фигуре, с зонтика капала вода, шляпа была мокрой.

– Прекрасно, – поздоровался он с Гордоном, – я смотрю, вы остались сухим.

– Я успел до того, как начался дождь.

– Вы уже заказали?

– Еще нет.

Геллерт подозвал официанта. Тот забрал пальто, шляпу и зонтик, принес два меню. Жигмонд заказал бульон с двумя яйцами, а Владимир – фирменный пёркёльт.

– Ну, так что вы хотите? – Инспектор откинулся на спинку стула.

– У вас еще должок по делу Роны, – ответил Гордон.

Детектив удивленно посмотрел на него.

– Роны? Вы о Роне собрались говорить?

– А как же! Мне же нужно сдать статью.

– Ну так… – Геллерт зажег тонкую сигару, – я мало что могу вам рассказать. Судебный процесс еще не завершился, поэтому я и не могу официально о нем говорить.

– Тогда неофициально.

Детектив удивленно поднял брови.

– Рону, безусловно, никто не подкупал, – начал Геллерт. – Только в ходе другого следствия он вмешался в историю, в которую ему не следовало бы впутываться.

– Но вы не можете сказать, что это была за история.

Геллерт кивнул.

– В суде его оправдают, но, поскольку он поставил в неприятное положение весь детективный корпус, его сместят. От службы не отстранят, но какое-то время ему придется заниматься кражами на железной дороге.

– Маловато для статьи, – заметил Гордон.

– Я с самого начала говорил, что вы только время зря потратите. Но вы не слушали.

Гордон не отвечал. Официант принес бульон и пёркёльт. Во время обеда они говорили на нейтральные темы. О гражданской войне в Испании, Муссолини, решении короля Бельгии об усилении армии перед лицом нарастающей угрозы со стороны Германии.

После обеда оба закурили. Гордон подозвал официанта, и, несмотря на все протесты Геллерта, оплатил обед.

– За то, что бесплатно довезли до дома, – заявил Гордон.

– Вы не хотите ничего знать о мертвой девушке? – вырвалось у детектива.

– Нет, – ответил Гордон. – Я уже все знаю.

– Все?

– Все, – кивнул Гордон. – Кроме одной детали.

– Какой?

– Вы не хотели или не осмелились сказать жене Сёллёши, что ее дочь мертва?

Геллерт сверлил Гордона взглядом сквозь клубы табачного дыма.

– Это так важно? – спросил он наконец.


– Теперь уже нет.

– Не осмелился и не захотел, – признался Геллерт. – Я старею. Мне осталось два года до пенсии. Я пытался найти случай, чтобы рассказать ей, но…

– Я заметил, что вы стареете, – кивнул Гордон.

– Как вы это заметили?

– В прошлый раз вы забыли закрыть ящик. Помните, я заходил к вам в управление, и, пока ждал, заметил, что вы оставили ящик открытым. Раньше за вами такого не наблюдалось.

– Я обязательно поговорю с врачом, чтобы он прописал мне лекарство, улучшающее память, – ответил Геллерт.

– Не будет лишним. Я заострил на этом ваше внимание только затем, чтобы вы задумались: а что, если посторонний зайдет к вам в кабинет и увидит открытый ящик?

– Вы правы. От этих посторонних только такого и жди. – Детектив скинул пепел с сигары. – Расскажите лучше, что там происходит в мире бокса!

– Харанги по-прежнему в Америке в качестве члена европейской сборной, – ответил Гордон.

Они встали и направились к выходу. Официант помог им надеть пальто, дождь уже прекратился.

– Надеюсь, он победит, – произнес Геллерт.

– Я тоже. Насколько мне известно, он пока прекрасно боксировал.

– И когда вы идете на бой в следующий раз?

– Сегодня вечером, – ответил Гордон.

– Кто дерется?

– Не важно, – отмахнулся Жигмонд. – Два буйвола избивают друг друга.

– Тогда… – Геллерт развернулся к Гордону.

– Спасибо. – Тот протянул ему руку.

Детектив кивнул и пошел в направлении улицы Палне-Вереш, а репортер сел на трамвай на площади Кальвина.



Гордон напрасно колотил в дверь. Заглянув в окно, не заметил никакого движения за занавесками. Затем услышал шаги на лестничной клетке. Повернулся и увидел дворника.

– Потише, прошу вас, господин. – Мужчина тяжело дышал. – Весь дом разбудите.

– В половине первого дня? Кого я разбужу?

– Умоляю вас, здесь порядочные люди живут, – ответил дворник, а затем махнул рукой на дверь. – Даже несмотря на таких вот. Да и смысла нет стучать.

– Не знаете, куда ушла госпожа?

Дворник нахмурился, услышав слово «госпожа».

– Госпожа еще утром ушла.

– Куда?

– Не могу знать, но точно не на рынок, потому что она спускалась с чемоданами.

– Вы хотите сказать, она уехала?

– Госпожа не отчитывается передо мной, когда, с кем и что она делает, – ехидно ответил мужчина.

– Но вы же видели ее перед уходом?

– Видел, – кивнул дворник. – Она сказала: «Доброе утро», я ответил: «Доброе утро». Перед домом стояло такси, она положила чемоданы в машину и умчалась. Поэтому я и говорю, чтобы вы не колотили в дверь. Эта квартира пуста. Если позволите, я пойду.



Прежде чем сесть на пятьдесят третий трамвай на площади Аппони, Гордон остановился на площади Свободы, чтобы взять в отделении Сберегательного банка Будапешта двести пенгё. И хотя Жигмонд копил деньги в банке для других целей, когда он их снимал, на душе у него было легко.

Трамвай медленно оставлял позади нарядные столичные дома и вскоре уже стучал колесами по проспекту Уллёи с его серыми потрепанными доходными домами. Гордон выглянул в левое окно и взглянул на здание анатомического театра, далее проехал мимо сада Орци, вдалеке уже показались обветшалые лачуги трущоб.

Гордон вышел из трамвая на проспекте Эчери, сделал глубокий вдох и двинулся по грязной грунтовой дороге в сторону домов, если вообще можно было назвать домами бывшие бараки полевых госпиталей, перестроенные под жилые сооружения. Чем дальше он шел, тем больше дорога размывалась грязью. У многих домов были самановые пристройки, некоторые возводили дополнительное крыло из кирпича, в результате чего весь участок трущоб напоминал таинственный лабиринт. Вскоре Гордон уже перестал понимать, где он шел – по улице или по закоулку между домами. Воздух был пропитан удушливым дымом – многие топили дома одеждой и обувью. Немногим хватало на дрова. Это зловоние перебивало запах нищеты, но от этого зрелища некуда было деться. Чумазые дети играли в грязи; говорили, орали друг на друга на таком диалекте, который Гордон едва мог понять. Они даже не пытались попрошайничать, просто с криками гонялись друг за другом, в большинстве своем босиком. Кое-где в домах мерцал свет масляных ламп, остальные окна погрузились во мрак. У одной лачуги пара пожилых крестьян тащила со двора в дом валежник, который, вероятно, они собрали в городском парке Неплигет. Очевидно, они сделали все возможное, чтобы их хозяйство выглядело более-менее обжитым. Результат был одновременно плачевным и трогательным. По залатанной крыше прямо в дом стекала вода, на окнах висел тюль, а под ним стоял увядший цветок в треснувшем горшке. Одежда на стариках была на удивление чистой. Гордон подошел поближе и окликнул их:

– Добрый день!