Доброволец

Меня в этой группе назначили старшим. Фронт работ определили просто:
– Видите эту улицу? – сказал борода с РПК (все забываю, как его зовут). – Идете по этой стороне, а я с остальными – по другой. И смотрите, нас по ошибке не подстрелите, у этих хибар стены тонкие, пуля насквозь проходит.
Пулеметчик Серега был молчалив до безобразия, за те двенадцать часов, что я его знаю, он проронил всего два слова – и оба матерных. Первое слово (собака женского рода) он изрек, когда рядом рванула граната, а второе (женщина с пониженной социальной ответственностью), когда я дернул его за ремень, оттаскивая от дверного проема, в который через секунду влетел залп картечи. На вид пулеметчику было лет восемнадцать-двадцать, он был высок, широк в плечах, с бледной кожей, светлыми волосами и пухлыми губами, которые вечно кривил и сжимал. Внешне очень походил на древнерусских богатырей, которых изображали на иллюстрациях к былинам. Странный был парень, как будто не из этого мира. Хотя о какой, к черту, норме можно рассуждать в мире, где все перевернулось с ног на голову?
Петрович, как я уже говорил, был неприметным мужичком средних лет, тихим и незаметным. Весь такой никакой, средних лет, дядька, непонятно каким раком решивший податься в корсары. Пират из него был, как из сами знаете чего пули. Ну да ладно, коробки с пулеметными лентами тягает, и то хорошо.
Вернемся к Ваньку. Иван Тихий (Господи, ты чем думал, когда давал ему такую фамилию?), двадцатилетний балбес, невысокий, крепенький, увлекающийся спортом и мечтающий стать спецназовцем. Он разбирался буквально во всем, а в чем не разбирался, то делал вид, что разбирается и понимает. У него на любое явление в этом мире было свое собственное мнение, причем зачастую прямо противоположное его собственным высказываниям. Он спорил с окружающими не ради истины, а ради спора.
При этом, самое удивительное, Ванек и Серега как-то быстро сдружились, причем выглядело это весьма забавно: один трещал без умолку, а другой его внимательно слушал и периодически кивал, явно соглашаясь со сказанным.
Кто первым обозвал пулеметчика Могилой, я сейчас уже не вспомню, но прилипло сразу, впрочем, не удивлюсь, если это был Ванька Болтун. Тихого, кстати, так и называли – Болтун.
Ну а Петрович был, как говорится, человек ни о чем. Вроде и есть, а исчезнет – и никто его пропажи не заметит. Одно слово, второй номер, потаскун для пулеметных коробок.
Командование в лице бородатого здоровяка с РПК (черт, да как же его зовут?) решило, что для этой самой тройки я – лучший лидер. Наверное, просто вид у меня такой, что посторонним людям кажется, будто я шибко умный и опытный.
– Болтун, как зовут нашего взводного? – крикнул я в оконный проем.
В ответ – тишина. Странно… Обычно на любую возможность поговорить или ответить на заданный вопрос Ванек откликался с пионерской готовностью.
Я подхватил автомат и вышел наружу. Во дворе никого нет, только где-то поблизости, в саду слышны звуки тихой перебранки. Пошел туда, чтобы разведать, кто это тут барогозит. В саду, засаженном вишневыми деревьями, которые сейчас были украшены белыми цветами, было свежо и чудесно. Воздух наполнен запахами весны и цветочной пыльцы. Немного портила эту идиллию вонь горящего пластика и смрад от обугленных трупов, но к ним я как-то уже привык.
Посреди сада Ванька переругивался с двумя уголками из третьего взвода. Два худющих мужичка явно криминальной наружности тащили через наш сад какого-то подростка. Помимо пацана у них в руках еще было несколько баулов с разномастным цветным тряпьем. Подросток выглядел неважно, он был сильно избит, руки так туго связаны проволокой, что кожа под металлом лопнула и оттуда сочилась кровь. Уголки бросили мешки, один продолжал держать пацана, а второй чего-то втолковывал Болтуну. Позади Ванька монументальной скалой возвышался Серега, но он, по своему обыкновению, молчал. Петровича нигде не было.
– Че орете? – вяло поинтересовался я.
– Слышь, старшой, убрал бы ты своих малолеток, а то как бы не было беды, – сквозь зубы прошипел боец, державший на болевом захвате турецкого пацаненка.
 
– Иваныч, ты прикинь, они поймали турчонка и хотят его изнасиловать. А он, – Ванек ткнул пальцем в связанного пацана, – он наш. Русский!
– Помагы, пажалюйста, – коверкая русский, тут же промямлил пацаненок. – Я – русикий, я – свой!
– Вот! – зарычал Ванек. – Отпускайте его!
– Слышь, пистон малолетний, если мы его сейчас отпустим, то мы тебя потом опустим! Понял? – прорычал второй уголок.
Бамс! Я тут же, не раздумывая, двинул ногой в пах угрожавшему Ваньку бойцу.
– Руки! Руки вверх! – Ствол автомата буквально впился в ошалевших уголовников. – Вы че, попутали? Кого вы тут опускать собрались? Серый, разоружить обоих! – приказал я пулеметчику.
Могила тут же сдернул автоматы с обоих бойцов третьего взвода, а подскочивший Болтун выдернул у одного из них пистолет из открытой кобуры, висевшей на поясе на манер ковбойских. Через минуту оба бойца были разоружены и освобождены от подсумков с магазинами.
– Че за дела? – набычился один из уголков.
– Сейчас за базар ответите или старшего позовем, чтобы разрешил наш спор? – спросил я. – Кто вас за язык тянул? – С этими словами я взял в руки пистолет уголовника и с силой вжал ствол ему в лоб. – Как говорил один усатый грузин: нет человека, нет проблемы. Ванек сгоняй к ограде и смотри, чтобы никто не шел, Серега, а ты этот тюк, – я махнул стволом пистолета в сторону баула с тряпьем, – уложи на этих двух фраеров. Мне надо, чтобы звук выстрела был не слышен.
Чтобы вы понимали, я сейчас говорил совершенно несерьезно, я ни капельки не планировал убивать своих сослуживцев, пусть и таких моральных уродов, как эти. Блин, у нас тут каждый ствол на счету, не хватало еще друг дружку перестрелять. Но Серега и Ванька, кажется, совершенно не поняли моего настроя, я-то думал, что они бросятся меня уговаривать, чтобы я помиловал этих уродов, а они – ни фига, тут же бросились выполнять мои прямые приказы. Ванька поскакал к ограде и оттуда прокричал, что все нормально, дескать, чисто, можешь их валить на хрен. Прямо так и заорал: «Чисто, вали их на хрен!» Интересно, на этот крик уже бежит сюда добрая половина нашего отряда или только его малая часть? Ну а Серега, в свою очередь, тут же сбил ударом ноги одного из уголовников и набросил на него тюк с вещами.
– Братка, не надо, не стреляй! – взвизгнул один из уголков. – Да забирайте себе этого турчонка, он нам и в буй не впился!
– Дело не в пацане, дело в твоих словах, – грозно произнес я, мысленно сдерживая смех. – Ты моего младшего брата опустить хотел, такое прощать нельзя.
– Да ты чего?! Да ты не так понял!!! – опешил от такого поворота уголок. – Да мы никогда! Ты чего? В натуре, честное пацанское слово, вот тебе крест!
– Сто золотых монет! – строго сказал я. – За базар надо отвечать!
– Братка, ты че?! – выпучил глаза уголок. – Побойся бога! Давай по-братски разойдемся миром? Откуда у раба божьего столько?
Мужичок принялся извиваться всем телом и рыдать. Получалось у него весьма реалистично и натурально, я бы даже поверил, будь на моем месте я трехлетней давности, до Катастрофы. Тогда я вообще был человеком доверчивым и немного наивным, многим верил на слово, за что чуть было не присел на пару лет.
– Ладно, живите, – смилостивился я. – Вечером принесете по десять монет каждый. Тогда же и оружие свое заберете.
Уголовников развязали и отпустили, те ушли огородами, на ходу о чем-то переговариваясь. Я нисколько не сомневался, что для нас это так просто не пройдет, и, скорее всего, эти двое будут мстить. Но мне как-то на это было плевать, в конце концов, сейчас времена другие, теперь очередь из автомата в упор есть последний аргумент в споре. Нас трое, а если считать еще и Петровича, то четверо, у нас есть пулемет, автоматы, гранаты и много патронов. Перемелем, если что, не одного уголка. Опять же одна из задач, которые я ставил перед собой, отправляясь в этот рейд, – это организовать свою собственную, верную только мне команду. Мне нужны были такие парни, чтобы пошли за мной в огонь и в воду. Собственно, туда я и собирался, как только хорошенько подготовлюсь.