Пленница сновидений

Она положила нарезанный хлеб на сковородку, и тот громко зашипел.
Марина с любовью посмотрела на глянцевую головку Леоноры, вдруг вспомнила про свое давешнее гадание на картах, и у нее сжалось сердце. Леонора и Франсуа полетят в Нью-Йорк смотреть на то, как ее мать и его жена свяжет себя с чужим человеком. Это событие важное. Так сказали карты. А для Леоноры оно значит очень много.
И это тоже прекрати, гневно сказала себе Марина. Карты не имеют силы. Они ничего не могут сказать. Все, что они могут, это обольстить душу человека. Они лукавы и капризны. Но, в конечном счете, бессильны.
Она приподняла ножом кусочки хлеба и проверила, не подгорают ли края.
— Готово? — жадно спросила Леонора.
— Почти. Теперь недолго.
Свободной рукой Марина обняла ее за плечи, и девочка прижалась к ней.
Нет, карт нечего бояться. По-настоящему следует бояться только собственного ума. В те дни, когда она давала «консультации», карты прилетели по воздуху, укоренились в ее мозгу и отравили страстью к предсказаниям. Будь они прокляты!
— Ммм, — промычала Леонора, нюхая воздух. — Не могу дождаться, когда будет готово!
Риск придерживался того же мнения. Он сидел у духовки, высоко задрав нос, и морда у него была глупая и блаженная.
По кухне распространялось тепло и окутывало их как фланелевая ночная рубашка.
Внезапно Марина вспомнила крошечную сельскую больницу, где она в пятилетнем возрасте лечилась от краснухи. На стене висели тарелка и гобелен с розовой каемкой, в центре которого красовалось старательно вышитое темно-синими нитками ободряющее послание. Марина видела это послание так ясно, словно гобелен висел у нее перед глазами:
Грех предосудителен, но все будет хорошо, и все будут хороши, и весь мир будет хорош…
Леди Джулиана Нориджская, 1343–1413.
  
Глава 14
 
Зоя была влюблена, полна счастья и чувствовала себя так, словно ей предстояло отправиться в некое упоительное путешествие. Франсуа покажет ей новую жизнь; с ним ее ждет то, о чем она не смела и думать. Казалось, жар его любви и страсти растопил ужас прошедших недель, ощущение темной клетки, в которой бился ее разум, атакованный невидимым врагом.
Когда Франсуа приходил, чтобы провести с ней несколько коротких часов, она смотрела в его смуглое лицо древнего жреца и понимала, почему обыкновенные здравомыслящие люди сходят с ума от любви, бросают дом, семью, отказываются от карьеры и даже начинают войну.
Казалось, с ним творится то же самое. Обнимая ее, Франсуа ощущал уверенность в будущем и знал, что они будут вместе до конца дней. А когда он смотрел в ее чудесные лучащиеся глаза, то видел в них отражение собственной любви. Это разжигало в нем желание и доставляло незнакомое доселе удовлетворение.
Но Зоя не желала думать о будущем. Она жила сегодняшним днем и мечтала только об одном: быть с ним. Все прочее для нее не существовало.
Франсуа это было приятно и в то же время слегка раздражало. Сам он был человеком действия.
— Что будем делать? — спросил он однажды вечером, когда прошло несколько волшебных недель взаимного узнавания.
Они ужинали у Зои. Точнее, Франсуа предпринимал отчаянные попытки отведать тщательно приготовленного Зоей жареного цыпленка, но оба были возбуждены, томились от ожидания и не могли проглотить ни кусочка.
Зоя положила вилку, тряхнула головой, отбрасывая волосы со лба, и улыбнулась.
— Делать? То же, что делали до сих пор. Любить друг друга.
— Ах, Зоя, любовь моя! Ты такая честная, такая прямая! — Франсуа наклонился через стол и поцеловал ее в губы. — Если бы ты знала, как мне в тебе это нравится… Но мы должны решить, как жить дальше.
Он протянул руку и сжал ее кисть.
Зоя не хотела думать ни о будущем, ни о прошлом. Ей было достаточно и того, что этот удивительный человек, сумевший наполнить ее мир светом и заставить забыть все остальное, в данную минуту находится рядом.
 
— Нужно сказать Леоноре, — заметил Франсуа.
Внезапно его глаза стали суровыми.
— Кажется, Леонора и так все знает, — тихо ответила Зоя.
— Да, она очень чувствительный ребенок. Но нужно быть реалистами, Зоя. Мы должны сказать ей правду и сообщить, что собираемся делать дальше.
— Давай немножко подождем, ладно? Ведь нам всем так хорошо! — взмолилась Зоя.
Один из выходных они неизменно проводили втроем. Гуляли, ходили по магазинам, играли, смотрели телевизор или слушали музыку. Франсуа готовил таявшие во рту ленчи и ужины, и они ели за столом на кухне. Им было тепло, уютно и спокойно. Впервые в жизни у Зои была настоящая семья.
А на неделе Франсуа приходил к ней…
— Тебе нечего бояться, Зоя. Если мы будем честными с Леонорой, это не помешает нашему счастью. Совсем наоборот. Она обожает тебя.
Зоя кивнула и вздохнула.
— Ладно, — сухо сказал Франсуа, — пусть все идет своим чередом еще неделю-другую. Возможно, до свадьбы Поппи Леоноре не следует знать о наших грандиозных планах. Но когда с этим будет покончено, мы ей все расскажем.
Зоя шумно втянула в себя воздух, взяла бокал и сделала большой глоток.
Он нахмурился. Неужели Зоя все еще не бросила свои дурацкие мысли об авиакатастрофе? Она ни разу не заикалась об этом с того дня, как они стали любовниками.
Ну да, самолеты разбивались и будут разбиваться. Но смерть от несчастного случая может подстерегать человека где угодно. О Господи, да даже в собственном доме!
Франсуа не хотелось верить, что она все еще остается беспомощной жертвой дурацких заблуждений. Он наотрез отказывался говорить с ней о ее предчувствии. Это было бессмысленно, бесполезно и опасно.
Он машинально сжал ее руку. Зоя широко открыла глаза и бросила на него тревожный взгляд.
— Франсуа! Ты сердишься. Не сердись, пожалуйста.
О Боже, неужели Зоя решила, что он осуждает ее? Осуждать ее! При одной мысли об этом он почувствовал себя бессердечным чудовищем. Франсуа бросил нож, встал, поднял ее и крепко обнял.
— Больше не могу ждать, — прошептал он и повлек Зою в спальню.
Через минуту они лежали в ее кровати с темным резным изголовьем, обнимались, целовались, таяли от блаженства и не желали думать ни о чем другом.
Чарльз неторопливо ехал по вечернему Лондону и думал о Зое. Хорошо, что он сумел продержаться несколько недель, не давая ей знать о себе.
Правда, он едва ли сумел бы бороться с искушением набрать номер ее телефона, если бы не хорошенькая немочка Лиззи Глюк, проводившая отпуск на конюшне, куда Чарльз время от времени заезжал по поручению клиентов.
Лиззи приехала в Англию на несколько недель, чтобы покататься верхом и приятно провести время. Они с Чарльзом понравились друг другу с первого взгляда, встретившись у стойла серой кобылы.
— Прекрасное создание, — сказала Лиззи грудным голосом уроженки Центральной Европы.
— И не только она одна, — любезно ответил Чарльз, обольстительно прищуриваясь.
Вскоре они лежали в стогу и бурно ласкали друг друга. А потом долго не могли отдышаться и очиститься от клочьев сена.
Честно говоря, Лиззи обладала тем, чего у Зои и в помине не было: простотой, прямотой и доступностью. У нее был большой запас презервативов с фруктовым вкусом. Она надевала их на Чарльза с искусством, говорившим о богатой практике.
После захватывающих четырех недель занятий аэробикой в сене и на простынях она со счастливой улыбкой на губах отбыла в Мюнхен и едва оглянулась на прощание.
— Я позвоню тебе, — сказал Чарльз, похлопывая ее по тугому заду.
Но оба знали, что этого не будет. Да оно и к лучшему.
Оставшись без постоянной подружки, Чарльз обнаружил, что начинает подумывать о неудобствах холостой жизни, непрочности случайных связей и предосудительности прочих способов половой жизни, которые прежде считал идеально подходящими для его темперамента и образа жизни.