Обреченные на вымирание (СИ)
- Михалыч, отпускай, беру управление на себя, - тяжело дыша, проговорил Андрей, и я почувствовал, что уже не у руля, хотя продолжал держаться за штурвал. Я повернулся, посмотрел на него: лицо, словно высечено из камня, сосредоточенное, глаза горят, ни грамма волнения и суеты, движения выверенные. Андрей уверенно поднял самолет, и на высоте в полторы тысячи положил машину в горизонт.
- Ты как, старичок? - бодро спросил Андрей, поворачиваясь на мой пристальный взгляд. Широкая улыбка растянула его обветренные губы.
- Нормально, - ответил я, помолчал и добавил, - я подумал, ты их того…, убил.
- Больно надо, я их наручниками к колонне пристегнул.
- А Шурума где встретил?
- Я с десяти его караулил, у калитки за ржавым ситроеном прятался. Мне повезло, что Шурум вышел с ключами.
- Точно, - закивал я, - Яхо бы не открыл.
Андрей широко улыбался и смотрел на меня веселым мальчишеским взглядом. В его глазах прыгали и резвились чертики. Но было в них и что-то такое темное, глубокое до чего лучше не вглядываться. Я улыбнулся в ответ, сердце немного успокоилось.
- Куда летим? - спустя минуту поинтересовался я.
- На аэродром, - все еще улыбаясь, проговорил Андрей. - Сейчас круг дадим, покажем направление на юг, а сами вернемся на «Восточный». Вчера ночью туда вещички перетащил.
- А мои таблетки? - испугался я.
- В наличие, - хмыкнул Андрей, - твой дежурный чемоданчик в целости и сохранности дожидается хозяина в укромном местечке.
Я выдохнул, про себя подумал, - « Вот, человек! Все продумает, все предусмотрит. А ему это надо? Нужны ему мои таблетки?». Вслух сказал;
- Спасибо.
Я смотрел через стекло кабины на приплюснутые квадраты домов, на блестящие от солнечных батарей крыши, на пустынные линии улиц, на плешины площадей, на зеленые кущи заполонившие кварталы и меня брала печаль. Взяв город в кольцо, разросшийся лес потихоньку его поглощал. Ему некуда торопиться, времени в его распоряжении придостаточно. Зеленая масса выползла на дороги, цепляясь за кирпичи, за водосточные трубы, подоконники, карнизы, с маниакальным упорством карабкалась вверх, к солнцу. Преодолевала метр за метром, чтобы затянуть, а затем разрушить каменного исполина.
- О чем задумался, Михалыч, - услышал бодрый голос Андрея. Он явно находился в приподнятом настроение и было от чего.
- Мертвый город, - сказал я. - Почему они так быстро улетели? Когда оно еще взорвется? Вон, приспичило - изобрели двигатели, прижало - планетолеты. Могли же что-нибудь придумать, а то бросили Землю все ровно, что ненужную вещь, словно ничего и не было, никакой истории, ни освоения, ни покорения, ни борьбы. А как же могилы предков, отчий дом?
- Понимаешь, Михалыч, - после долгой паузы заговорил Андрей, он уже не улыбался, - это как соревнования, как скачки по горящему полю. Первому свежий ветер и просторы, следующим за ним - пыль в рожу и темнота, а последним ко всему этому еще огонь пятки жжет. Ледники растаяли, затопило прибрежные районы, а это не много - немало, около семидесяти процентов населения. Экономика загнулась, жрать нечего. Заводы, фабрики стоят и никаких перспектив. Гребаных толстосумов больше ничто не держит на этой планете, тем более, что и ей скоро трындец, а там, вдали маячит новая земля, куда, в конце концов, все равно придется переселяться. И тут начинается гонка, кто первый, тот займет лучшие территории, раньше остальных начнет их осваивать, строить заводы и фабрики, следовательно, окажется в лидерах. Сможет остальным диктовать свою волю и нагибать. Если бы не потребность в рабочей силе, в армии, бюрократах, фермерах и прочих, они бы всех здесь похоронили. Это не забота о народе, как они втирали нам целыми днями, это холодный, трезвый расчет. Народ для них инструмент. А «паника» и «горячка» - главные слова во всем этом бедламе. Если кто-то вырвался вперед всем остальным непременно надо его догнать, а лучше перегнать.
Лицо Андрея стало суровым. Некоторое время он сидел, перекатывая желваками, потом продолжил.
- Иногда мне кажется хорошо, что мы остались. И если бы не Светлана с Шуриком, я бы не рыпался. Не верю я, что солнце нас изжарит. Как минимум тысячу лет еще есть в запасе.
Андрей мягко посадил самолет на потрескавшуюся, поросшую травой взлетную полосу в северной части аэродрома «Восточный». Пространство между смежными полосами превратилось в луг с высокой травой. Вдали виднелись ржавые остовы заправщиков. Как и везде, здесь царили запустение, растительный рай и неумолкающий стрекот цикад. Андрей подрулил к краю взлетки, остановился у распахнутых железных ворот со звездами, заглушив двигатели.
Мы вылезли из самолета, осмотрелись. Всюду было безлюдно и дико. Из-за бетонного забора, тонущего в траве и кустарнике, выглядывали малоэтажные постройки. Андрей двинулся по заросшей, едва угадывающейся в растительности асфальтированной дорожке в сторону отдельно стоящего одноэтажного зданию из силикатного кирпича.
Внутри было темно, пахло сыростью и краской. Под подошвами поскрипывало битое стекло и мелкие камешки. Мы прошли коридором, свернули направо, оказались в помещении со столом, приставленным к нему стулом, шкафом в углу и облупившимися стендами по стенам. Андрей распахнул шкаф, вытащил мой алюминиевый чемоданчик за тем свою черную сумку на молнии.
С вещами мы вернулись к самолету. Почему-то только сейчас я ощутил себя не то чтобы свободным, а не привязанным. Меня ничто больше не удерживало в анклаве. Как говорится, жребий брошен, мосты сожжены. Я словно стоял на вокзале с чемоданом и ждал поезда. Только чемодан и ничего больше. Как же здорово быть «голожопым нищебродом» - выраженице из арсенала молодого наркомана.
- Адьюас диас, - проговорил Андрей, обводя заросший аэродром долгим взглядом. - Закидываем шмотки и на Балтимор.
- Куда?
- Это аэродром под Воронежем. Я тебе говорил.
- Ты говорил, что вроде бы уже там побывали с Гжегошем.
- Говорил. Но мы не все облазили. Главная наша цель остается Энгельс, в Балтимор заглянем транзитом. Пошарим по штабу, горючки нацедим, и дальше в путь.
Глава 8. Стычка (1)
Мы взяли курс на Воронеж. Я удобно устроился в кресле и наблюдал, как удаляется земля, как все на ней мельчает. Вдруг меня прострелило от макушки до копчика, я воскликнул:
- Андрей, у них же есть второй самолет, они кинутся в погоню!
Андрей спокойно улыбнулся:
- Не менжуйся, старичок, все в ажуре. Пока ты выруливал из ангара, я ножичком покромсал баллоны на одномоторнике. Взлететь скоро не смогут. Да и наручники еще надо расковырять.
В очередной раз я восхитился предусмотрительностью моего нового…, наверное, еще пока товарища.
- У них телефон есть, - вспомнил я.
- Что за телефон?
- Стационарный, на проводе.
- На проводе, говоришь? - былая веселость испарилась с лица Андрея. - Рабочий?
- Да.
Разговор на этом угас. Внизу проплывали лоскуты полей, ниточки проселочных дорог, в зеленом море тонули крыши домов. Голубое, доброе небо вбирало в себя все неприятности и тревоги. В душе воцарились мир и покой. Чувствовал я себя превосходно, растекся по креслу в дремотной лени, как разогретый пластилин по баночке.
Спустя час мы увидели блестящие сферы ангаров, неподалеку замершие в ряду самолеты, темную полосу воды, подтопившую восточную оконечность аэродрома, и вплотную подступившую к взлетной полосе.
- Держи штурвал, - вдруг сказал Андрей и, убедившись, что я взял управление на себя, прошел в салон. Через минуту он вернулся с бутылкой воды. Предложил мне, я отказался. Напившись он проговорил:
- Давай, Михалыч, туда. Видишь памятник, рядом вытянутое здание? Наверное, штаб. Справа широкая дорога, на нее сядем. Сможешь?
Я пожал плечами. Раньше конечно бы смог, но столько лет без практики...
- Ты, прав, лучше я. - Он поставил бутылку в подстаканник, взялся за рукоятки. Летели уже над аэродрома, когда правый двигатель вдруг зафыркал, словно подавился костью, закашлялся и заглох. Андрей быстро посмотрел на меня.