Ракушка на шляпе, или Путешествие по святым местам Атлантиды

  
Фонарь на дороге
 
 
 
Бывает, ночью привлечет наш взгляд
 
Фонарь, проплывший по дороге мимо,
 
И думаешь: какого пилигрима
 
Обет иль долг в такую тьму манят?
 
 
 
 
Так проплывают люди — целый ряд
 
Волшебных лиц — безмолвной пантомимой,
 
Расплескивая свет неповторимый,
 
Пока их смерть и даль не поглотят.
 
 
 
 
Смерть или даль их поглощают. Тщетно
 
Я вглядываюсь в мглу и ветер. С глаз
 
Долой, из сердца вон. Роптать — запретно.
 
 
 
 
Христос о них печется каждый час,
 
Как страж, вослед ступает незаметно —
 
Их друг, их выкуп, милосердный Спас.
 
 
  
Свеча в окне
 
 
 
Я вижу, проходя, свечу в окне,
 
Как путник — свет костра в безлюдной чаще;
 
И спиц кружащихся узор дрожащий
 
Плывет в глазах, и думается мне:
 
 
 
 
Кто и какой заботой в тишине
 
Так долго занят, допоздна не спящий?
 
Он трудится, конечно, к славе вящей
 
Всевышнего, с благими наравне.
 
 
 
 
Вернись к себе. Раздуй огонь усталый.
 
Свечу затепли в сердце. Холодна
 
Ночь за окном. Теперь начнем, пожалуй.
 
 
 
 
Кого учить? Кругом твоя вина.
 
Ужель не сохранишь ты горстки малой
 
Той ярой соли, что тебе дана?
 
 
  
Море и жаворонок
 
 
 
Вторгаются в уши два шума с обеих сторон,
 
Два голоса — справа, где лава морская кипит,
 
То с ревом штурмуя утесов прибрежных гранит,
 
То тихо качая луны убывающей сон, —
 
 
 
 
И слева, где с неба несется ликующий звон:
 
Там жаворонок, как на лебедке, взлетает в зенит
 
И, петлями песни с себя отрясая, гремит —
 
Пока, размотавшись, о землю не грянется он.
 
 
 
 
Два шума, два вечных… О пошлый, пустой городок
 
У края залива! Погрязнув в никчемных делах
 
Как можно не слышать ни волн окликанья, ни птах!
 
 
 
 
Венцы мирозданья! Над вами еще потолок
 
Не каплет? Сливайся, о слизь мировая, в поток,
 
Несущий в начальную бездну расхлябанный прах.
 
 
  
Проснусь, и вижу ту же темноту
 
 
 
Проснусь, и вижу ту же темноту.
 
О, что за ночь! Какие испытанья
 
Ты, сердце, выдержало — и скитанья:
 
Когда ж рассвет? Уже невмоготу
 
 
 
 
Ждать — снова отступившую черту.
 
Вся жизнь — часы, дни, годы ожиданья;
 
Как мертвые листки, мои стенанья,
 
Как письма, посланные в пустоту.
 
 
 
 
На языке и в горле горечь. Боже!
 
Сей тленный, потный ком костей и кожи —
 
Сам — жёлчь своя, и язва, и огонь.
 
 
 
 
Скисает тесто, если кислы дрожжи;
 
Проклятие отверженцев все то же:
 
Знать лишь себя — и собственную вонь.
 
 
  
Падаль
  
 
 
Я не буду, Отчаянье, падаль, кормиться тобой,
 
Ни расшатывать — сам — скреп своих, ни уныло тянуть
 
И стонать: Все, сдаюсь, не могу. Как-нибудь,
 
Да смогу; жизнь моя родилась не рабой.
 
 
 
 
Для чего ж ты меня тяжкой каменной давишь стопой
 
Без пощады? и львиную лапу мне ставишь на грудь?
 
И взираешь зрачком плотоядным, где жидкая муть,
 
И взметаешь, как прах, и кружишь в буреверти слепой?
 
 
 
 
Для чего? Чтоб отвеять мякину мою от зерна, чтоб, смирясь,
 
Целовал я карающий бич, пред которым дрожим,
 
Чтоб, смеясь, пел хвалу раб ликующий, вдавленный в грязь.
 
 
 
 
Чью хвалу? Сам не вем. Победил ли меня херувим?
 
Или я? или оба? — всю ночь, извиваясь, как язь,
 
Я, бессильный, боролся впотьмах (Бог мой!) с Богом моим.
 
 
  
«Парень из Шропшира» и его тихие песни
 
 
 
 
Старался студент, но зачета не сдал,
 
Искусств бакалавром, увы, он не стал.
 
Аой!
 
 
 
 
 
Служил регистратор в патентном бюро,
 
Служил, но порою чесалось перо.
 
Аой!
 
 
 
 
 
Сидел в кабинете ученый сухарь,
 
Он душу отдал за латинский словарь.
 
Аой!
 
 
«Песнь о моем герое»
 
 
I
В этих эпических строках — главные вехи творческой карьеры Альфреда Эдварда Хаусмана (1859–1936). Честолюбивый и способный студент, он, действительно, умудрился провалиться на заключительном экзамене и должен был пойти на службу. Но по вечерам после своих патентных трудов Хаусман отправлялся в Британский музей и упорно работал над латинскими текстами и комментариями. Его публикации вызывали такое уважение в ученом мире, что в 1891 году он был, несмотря на отсутствие степеней и званий, выбран заведующим латинской кафедры Лондонского университета, а еще через десять лет, в 1901 году, приглашен возглавить кафедру в Кембридже.
Ровно посередине между этими событиями, в 1896 году, вышел первый сборник стихов Хаусмана «Парень из Шропшира». Лирический герой этих стихов — абсолютная противоположность тому ученому латинисту — джентльмену в цилиндре, сюртуке, полосатых брюках и с зонтиком, которого мы знаем из описаний современников. Это — простой деревенский парень, который гуляет с друзьями, сидит в таверне за кружкой эля, горюет об улетающих годах и сетует на суровые законы жизни, печально умиляясь ее недолговечной прелести. Иногда, для разнообразия, его вешают или забирают в солдаты.