Ракушка на шляпе, или Путешествие по святым местам Атлантиды

VII
Литературная канонизация Хопкинса проходила отнюдь не гладко и не единодушно. Влиятельный кембриджский критик Фрэнк Ливис в 1932 году [43] назвал его «лучшим поэтом викторианской эпохи, далеко превосходящим всех других в силе и утонченности». Но было немало других голосов, указывавших на искусственность стиля Хопкинса, узость его тем, скудость наследия.
Кто прав? Если говорить о Хопкинсе как о новаторе стиха, оказавшем важное влияние на поэзию XX века, я бы не стал преувеличивать значение этих заслуг. В конце концов, реформа произошла бы так или иначе — она назревала. Усталость от ямбов, стремление расковать английскую просодию привели бы к тем же результатам, даже если бы все стихи Хопкинса сгорели в дублинском камине. Скажу, для примера, еще одну вещь (которая иным покажется ересью): если бы Казимир Малевич не нарисовал свой черный квадрат в 1915 году, его нарисовал бы кто-то другой, и очень скоро. Я в этом уверен. Потому что квадрат этот буквально носился в воздухе.
Ценность поэзии Хопкинса определяется не формой, а ее внутренним напряжением и «красотой». Я заключил это слово в кавычки как одно из ключевых понятий самого автора. Хопкинс считал, что в человеке всё — душа; красота души может проявляться в красоте тела — или в красоте ума — или в красоте сердца. Последнее свойство иногда называют благородством.
Хопкинс писал сонеты, но эти сонеты по своему тону близки к оде — то есть возвышенной, хвалебной песне. Мы знаем оды Пиндара, оды Ломоносова и Державина, оды Китса. Пафос требует простора. Вмещая его в жесткие рамки, сдавливая, словно поршнем, в четырнадцать строк, поэт поступает так же, как природа, спрессовывающая уголь в алмаз.
Необычные, яркие метафоры Хопкинса напоминают о Донне и Герберте. Но с барочными чертами смешаны в нем традиции вордсвортианской школы. Чувствилища его поэзии оголенней, уязвимей, чем у поэтов-метафизиков. Присутствие Божье для Хопкинса — почти нестерпимый жар и свет, разлитые в природе. «Земля заряжена величьем Божьим; встряхни — и полыхнет, как лист фольги…» Эти разряды страсти происходят непрестанно. «Щеглы искрят, стрекозы мечут пламя…» Восторг поэта — язык того же пламени:
 
 
            …И огонь, что ветра поддувалом
 
В груди воспламенен, — жги, о мой командор!
 
 
Но в природе и в душе — не один свет; есть и мрак. Вкрадчивый, всепроникающий, во всех своих оттенках и градациях, от смутной печали до черноты отчаяния, он тоже каким-то образом входит в замысел вселенной. «Пестрая красота» Божьего мира — не только его рябящее в глазах разнообразие, но и перемешанность света с тьмой, отсюда любимый эпитет Хопкинса «dappled» — «крапчатый», «пятнистый».
Импрессионизм Хопкинса проявляется и тогда, когда его поэзия не ослепляет своей яркостью и пестротой, а лишь мерцает сквозь сумрак, как в сонетах «Фонарь на дороге» и «Свеча в окне». В первом из них Хопкинс пишет о разлуке с друзьями, уносящих неповторимый свет, уходящих один за другим в ночь все дальше и дальше — «пока их смерть и мрак не поглотят». Тут полезно помнить, что иезуитов нарочно перемещали с места на место, чтобы они не успевали обрасти привязанностями: не дай Бог, любовь к друзьям отнимет кусочек любви к Богу.
То, что влечет меня к Хопкинсу — вопреки колоссальной разнице в жизненном и духовном опыте, вопреки расхожим предубеждениям, — некое свечение, исходящее от его стихов, напечатленный на них облик поэта. Снова вспоминается тот сонет о Пёрселле, который он дважды растолковывал Бриджесу:
 
 
Пусть душа, которую я так люблю и которая дышит и проступает
 
повсюду в его сочинениях, будет пощажена Господом вопреки
 
его вере, причтенной к ереси. Ибо не его сладкозвучные ноты,
 
не любовь, не пыл, не священный страх влекут меня, мучат
 
и врезаются в слух, но неповторимый оттиск характера —
 
узнаваемого, как репетиция меня самого. Так птица взлетает,
 
раздвигая веером хвост, и хотя у нее нет намерения поразить
 
нас своей красотой, но лишь желанье достичь своей цели, мы
 
застываем, пораженные, как чудом, узором ее перьев [44].
 
 
  
Джерард Мэнли Хопкинс
  
  
Пестрая красота
 
 
 
Славен Господь, сотворивший столько пестрых вещей:
 
Небо синее в пежинах белых; форелей в ручье
 
С розоватыми родинками вдоль спины;
 
лошадиные масти,
 
Россыпь конских каштанов в траве; луг, рябой от цветов;
 
Поле черно-зеленое, сшитое из лоскутов;
 
Для работ и охот всевозможных — орудья и снасти.
 
 
 
 
Все такое причудное, разное, странное, Боже ты мой! —
 
Все веснущато-крапчатое вперемешку и одновременно —
 
Плавно-быстрое, сладко-соленое, с блеском и тьмой, —
 
Что рождает бессменно тот, чья красота неизменна:
 
Славен, славен Господь.
 
 
  
Сокол
 
 
Господу моему Иисусу Христу
 
 
 
Сегодня утром я приметил в вышине
 
Любимца утра, принца в пышно-розово-рябом камзоле
 
Он, трепеща, на нитях солнечных над полем
 
Царил — он реял, крылья развернув, на воздуха тугой волне,
 
 
 
 
Ликуя и кружа, как конькобежец,
 
в неоглядности небес! И вдруг душа моя, дотоле
 
Робевшая, как мышь, очнулась поневоле
 
И страх перед тобой превозмогла вполне.
 
 
 
 
О гордость, красота, паренье, хищный взор,
 
Сплотитесь! И огонь, что ветра поддувалом
 
В груди воспламенен, — жги, о мой командор!
 
 
 
 
Плуг в трудной целине так вспыхивает яростным металлом.
 
Угль, гаснущий в золе, хладеющий костер —
 
Нахлыньте, вспыхните и золотым и алым!
 
 
  
Щеглы искрят, стрекозы мечут пламя
 
 
 
Щеглы искрят, стрекозы мечут пламя;
 
В ущелье — камня раздается крик;
 
Колокола хотят, чтоб за язык
 
Тянули их, — зовя колоколами;
 
 
 
 
Всяк просит имени и роли в драме,
 
Красуясь напоказ и напрямик,
 
И, как разносчик или зеленщик,
 
Кричит: вот я! вот мой товар пред вами!
 
 
 
 
Но тот, на ком особый знак Творца,
 
Молчит; ему не нужно очевидца,
 
Чтоб быть собой; он ясен до конца:
 
 
 
 
Христос играет в нем и веселится.
 
И проступают вдруг черты Отца
 
Сквозь дни земные и людские лица.