Дверь в мансарду
Она позвонила.
Они с доктором Макклуром жили в обыкновенной, весьма заурядной квартире на Шестидесятой улице. Эва, конечно, ворчала, но тщательно ухаживала за нею, обустраивала, стараясь сделать как можно более уютной, однако квартира по-прежнему оставалась весьма заурядной. Доктор Макклур наотрез отказался переезжать куда-нибудь подальше от своего Онкологического института, да и особняк стал бы для них ненужной роскошью, поскольку Эва никогда не бывала дома, а доктор, разумеется, проводил дни и ночи в своей лаборатории. В глубине души Эва очень радовалась, что Карен и доктор Макклур вскоре поженятся. Она чувствовала себя немного виноватой, размышляя о предстоящем отъезде. Ведь тогда он остается один в этой ужасной квартире. Но наверное, они смогут…
Ей открыла дверь незнакомая служанка.
Эва удивилась. Но вошла в вестибюль и спросила:
— А мисс Лейт дома? — Глупый вопрос, но обычно гости его и задают.
— Да, мисс. А кто ее спрашивает? — Служанка была угрюмой молодой девушкой и, судя по всему, совсем неопытной.
— Эва Макклур. О, пожалуйста, не докладывайте обо мне. Я здесь своя, — пояснила Эва. — А что случилось с Элси?
— Ее, должно быть, уволили, — сразу оживившись, ответила служанка.
— Значит, вы тут новенькая?
— Да, мэм. — У нее были пустые, глупые глаза. — Я здесь три недели.
— Боже мой! — смущенно воскликнула Эва. — Неужели я так давно к ней не заходила? А где сейчас мисс Лейт? В саду?
— Нет, мэм. Наверху.
— Тогда я пойду к ней. — Эва быстро поднялась по широкой лестнице, оставив удивленную служанку в вестибюле.
Нижний этаж дома и комнаты для прислуги были обставлены в современном, западном стиле, и об этом в свое время позаботился декоратор, однако наверху безраздельно господствовали Карен и восточное убранство.
Все спальни заполняли японская мебель и безделушки, перевезенные Карен из отцовского дома в Токио. Жаль, что так мало людей видело эти спальни Карен, размышляла Эва, оказавшись на втором этаже, ведь они такие своеобразные и в них входишь как в музей.
Ей почудилось, что у двери в гостиную Карен мелькнула фигура в кимоно, и она поспешила вслед за ней.
Да, Эва не обозналась, это была Кинумэ, верная старая служанка Карен. Теперь она ясно видела крохотную фигурку чужестранки, которая только что прошла через гостиную и закрыла за собой дверь в спальню хозяйки. Эва также успела заметить, что Кинумэ держала в руке лист японской писчей бумаги и конверт с изысканным рисунком розовато-кремовых хризантем.
Девушка собиралась постучать в дверь Карен, но в эту секунду на пороге появилась Кинумэ, уже без бумаги и конверта, и бормотала что-то на своем свистящем языке.
Затем Эва услышала голос Карен, окликнувшей свою служанку:
— Ои! Дамаре! — Похоже, она была недовольна.
— Люди уходят, насаи окаасан, — торопливо просвистела в ответ Кинумэ, захлопнула дверь спальни и повернулась. При виде Эвы старая японка выразила изумление единственным знакомым девушке способом — слегка расширив глаза. — Ло, Эва. Ты давно не приходить видеть мисси.
— Хэлло, Кинумэ, — поздоровалась Эва. — Да, меня долго не было, и мне ужасно стыдно. Как ты поживаешь, Кинумэ, и как дела у Карен?
— Я хоросо, — отозвалась Кинумэ, не отходя ни на шаг от двери. — Мисси нехоросо.
— Неужели Карен?.. — испугалась Эва.
Но Кинумэ плотно сжала сморщенные губы.
— Нельзя сейчас видеть мисси, — заявила она любезным, свистящим голосом. — Мисси писит. Она скоро консит.
Эва засмеялась:
— Да что ты! Я вовсе не собираюсь ей мешать и отрывать от работы. Такую знаменитую писательницу! Я подожду.
— Я пойду скасу мисси, сто ты здесь. — Кинумэ вновь повернулась к двери.
— Не беспокойся. Я никуда не спешу. Посижу пока здесь и почитаю книжку или займусь чем-нибудь еще.
Кинумэ поклонилась, спрятала крохотные руки в рукава кимоно и удалилась, закрыв за собой дверь в гостиную.
Эва осталась одна. Она сняла шляпу, жакет и приблизилась к старому зеркалу, чтобы привести себя в порядок. Поправила прическу и принялась размышлять, найдется ли у нее завтра время сделать перманент. К тому же ее волосы следовало хорошенько помыть. Девушка открыла сумочку, достала губную помаду и начала гадать, привезет ли ей доктор Макклур такую же помаду, как у Сюзи Хотчкисс. Мистер Хотчкисс привез дочери из Парижа замечательный набор косметики. Эва три раза провела мизинцем по губам, выровняв слой помады, а затем наложила поверх него новый, более яркий. При поцелуе Дик немного стер линию губ и не дал ей возможности подкрасить их перед уходом из его приемной. В рекламном тексте говорилось, что эта помада не размазывается, но стоит ли верить рекламе? Эва мысленно пометила, что дома ей нужно будет взять другую помаду — персиково-кораллового оттенка.
Потом она подошла к окну и выглянула в сад, освещенный пятнами послеполуденного солнца.
Окна были забраны железными решетками.
Бедная Карен! Она загородила этими железными прутьями все окна особняка на Вашингтон-сквер сразу после его покупки! Нелепый поступок для взрослой женщины. Но Нью-Йорк всегда казался ей страшным городом. Зачем же тогда она уехала из Японии?
Эва села на одну из причудливых маленьких кушеток Карен. Комната была очень тихой, располагавшей к размышлениям и мечтам. В саду щебетали птицы. Гостиная и спальня Карен находились в задней части дома, окнами в сад, и детские крики в парке доносились откуда-то издалека. Как хорошо здесь думалось о Ричарде, об их предстоящей свадьбе… На мгновение Эве захотелось, чтобы Ричард — дорогой Дик — очутился рядом с нею, в ее объятиях. Бедняжка Дик, он так расстроился, когда она убежала, точно ребенок, у которого отняли конфетку…
Из спальни, за соседней дверью, не было слышно ни единого звука. Эва взяла со столика первую попавшую книжку и принялась лениво перелистывать страницы.
Глава 4
В 5.30 дня по нью-йоркскому времени теплоход «Пантия» плыл в океане, с плеском разрезая воды. На востоке уже сгущались сумерки. Доктор Макклур, откинувшись, лежал в кресле на палубе и глядел на тонкую дымку на горизонте, где небо каким-то фантастическим образом сливалось с водой.
В этот предобеденный час верхняя палуба была пуста. Однако по ней долго гулял высокий молодой человек в пенсне и полотняном кепи. Наконец он остановился, оперся на перила и сурово посмотрел на безмятежную океанскую гладь.
На обратном пути он прошел мимо доктора Макклура, заметил его и сразу оживился. Его лицо из тускло-зеленого сделалось желтоватым.
— Доктор Макклур!
Доктор повернул голову и смерил молодого человека отсутствующим взглядом.
— Вероятно, вы меня не помните, — произнес молодой человек. — Моя фамилия Квин. Я видел вас в мае на приеме у вашей невесты на Вашингтон-сквер.
— А, да, — отозвался доктор Макклур и на мгновение улыбнулся.
— Здравствуйте. Как вам нравится путешествие?
— Знаете ли… Мне крупно не повезло. Свалился с морской болезнью, как только мы отплыли из Саутгемптона. Мой желудок не выносит океанской качки.
Мистер Квин попытался усмехнуться:
— Видите ли, со мной случилось то же самое. Просто адские муки и страдания. Если я выгляжу столько же скверно, как вы, доктор…
— Да, вид у вас не блестящий, — пробурчал доктор Макклур. — Но я-то совсем нездоров. И дело тут не в одной mal de mer. [1] Близкие насильно отправили меня в Европу. Не могу сказать, что мое состояние улучшилось от поездки.
Мистер Квин пробормотал:
— Надо же, какое совпадение. Меня тоже отправил отец. Силком погнал путешествовать. Мой отец — инспектор Квин из Главного полицейского управления Нью-Йорка, вы о нем, должно быть, слышали. И если в Европе я хоть немного отдохнул, то на обратном пути все пошло насмарку.
— Послушайте. Вы ведь, кажется, пишете детективные романы. Теперь я вспомнил. Садитесь, мистер Квин, садитесь. Я, правда, не читал ваших произведений — терпеть не могу подобную литературу, но все мои друзья…