Его сладкая девочка (СИ)

Владислав это Влад? Тот неуловимый друг парней? А если… если это не он?! Я же не знаю его в лицо!
— Я не собирался мешать тебе, хотел присмотреть. Меня он, — кивок в сторону пса, — привел. Обратил внимание, что собака мечется от дороги к кладбищу, ну и пошел посмотреть. Вообще я к тебе ехал. Домой к тебе.
— З-з-зачем? — Зубы стучат то ли от холода, то ли от страха.
— Мы как только узнали, где ты, я сразу выехал. Егор… он попробует приехать. Ему… кое—что решить надо. Пойдем, Ксюша.
Мужчина протягивает руку, но я не спешу ему верить. А если это бабушка прислала? Узнала как-то, что я здесь. Хоть я ей никак не мешаю. Но вдруг? Что в голову может прийти таким людям?
— Я… я останусь здесь и вызову полицию. У меня номер участкового есть.
Говорю и торопливо достаю телефон. Ищу дрожащими руками номер.
— Ты здесь замерзнешь. Беременным на кладбище вообще делать нечего. Тем более, в такую темноту.
Мужчина достаёт свой телефон и кому-то звонит. На громкой связи. Потому что между нами по-прежнему несколько шагов, а гудки я отчетливо слышу.
— Да, Север.
Родной голос разрывает тишину. Сколько раз я вспоминала и тут же пыталась забыть.
— Влад, слышно плохо, есть что—то?
Мужчина молча убирает аппарат в карман.
— Вы ему ничего не ответили.
А вдруг он украл телефон того Севера и… Мой испуганный мозг подкидывает вариант за вариантом. Я боюсь. Очень. И с недавних пор никому не верю. Даже самой себе.
Может, я просто заболела и это всё плод моей разыгравшейся фантазии?
Великан шумно вздыхает и снова показывает мобильный.
— Егор, на громкой. Тут твоя девочка боится…
— Ксюша, — в знакомом до боли голосе слышно столько эмоций, — он не обидит. Поезжай с ним.
— Теперь убедилась? Пойдем, Ксюша. Тебе нельзя переохлаждаться, а ты давно здесь сидишь, судя по красным рукам и щекам.
Всё ещё сомневаюсь. Но если Егор сказал… Егор! Зачем? Снова сказать про свою невесту? Поиздеваться надо мной вдвоем? Или предложит, как его бабушка, сделать тест и пригрозит отобрать малыша?
Нет.
Огонек непонятной надежды, вспыхнувший при звуках голоса, потух. Потому что мы — не вместе. «Нас» нет. У него есть семья. Может быть, даже уже жена. А у меня… у меня есть я и моя маленькая рыбка в животе. Которой нужна мамина защита.
Собираюсь с силами и говорю Владиславу, что никуда с ним не пойду.
— Не глупи.
— Уйдите. Если Вы правда не хотите сделать больно, прошу Вас, уходите.
— Хорошо. Я просто пойду сзади.
— Нет. Вы уйдете, я останусь здесь. И другу скажите своему, что никуда я не поеду. Я не хочу его видеть. Не хочу слышать о нем.
Мне кажется, я шепчу, и он ничего не слышит. Но, судя по нахмуренным бровям и эху, мой крик разлетается далеко по кустам.
— Хорошо, хорошо. — Он снова поднимает руки. — Я ухожу. Только и ты, пожалуйста, не сиди здесь. Помни о ребенке.
Влад переводит взгляд на мои руки, судорожно прижимающиеся к животу.
Смотрю в спину удаляющегося мужчины и лихорадочно вспоминаю, как пройти через второй выход и не заблудиться. Придётся сделать круг и напугать тетю Зою, но выхода нет. Еще можно попробовать позвонить Миле… Хотя я ей с ней с того дня ни разу не поговорила. Но она поймет.
Я так запуталась. И так устала… бороться, бояться… кому я помешала там, наверху, что приходится жить в напряжении и ожидании? Где находят в себе силы жить те, кому еще хуже?
Люди, у которых нет дома, у которых нет родных? Люди, которые неизлечимо больны и умеют улыбаться… откуда они черпают эти ресурсы, дающие им возможность радоваться новому дню? Они сильные, а я слабая? Или они не дают шансов на жалость к самим себе?!
Правильно, хватит уже ныть. Я выдержала, когда не стало папы, выстояла, когда ушла мама. Хотя была младше и с двумя маленькими детьми на руках. А сейчас… сейчас в моем распоряжении целый дом, я сама и малыш, ради которого стоит взять себя в руки.
Мысль о девочках отзывается жгучей болью. На звонок, сделанный несколько дней назад, я получила сухой ответ, что на детей оформлена опека и решается вопрос удочерения. На мольбы дать контакты семьи, забравшей моих сестренок, собеседница просто положила трубку. Как и где их искать, я вообще не представляю. От отчаяния даже обратилась в наше отделение, где по старой памяти меня выслушали и сказали, что подобные данные обычным людям недоступны. А для обращения в суд у меня нет никаких аргументов.
 
— Рой, глупыш, — треплю пса, идущего рядом, за ушком. — Мой ты защитник. Теперь единственный.
К нужной улице добираюсь, окончательно промокнув и окоченев. Прохожу сзади своего дома, решив идти к доброй старушке, но, оглядевшись, понимаю, что никто не ждет, не караулит. Значит, правда уехал. С опаской пролезаю через дырку в заборе, порадовавшись впервые, что Иван не чинил, и попадаю в дом. Первым делом, закрыв дверь, растапливаю печь, и только потом снимаю мокрую одежду. Меня трясет, от холода. Натягиваю всё самое теплое, что нахожу, и залезаю под одеяло.
Проваливаясь в сон, слышу собачий лай и даю себе обещание завтра обязательно найти пса и накормить кашей. Собаки же тоже едят геркулес?
Утром выглядываю из окон с опаской. Но никого не вижу. Мне повезло, что вчерашний мужчина уехал и не стал преследовать. Моя психика бы не выдержала подобного. Сколько ещё раз предстоит собирать душу по осколкам? Когда уже все оставят в покое?!
Никого не хочу видеть. Никого!
Одеваюсь потеплее и, прихватив сушек, иду к Неве. Если пройти за деревню, можно выйти к обрыву. Там красиво и спокойно. Нет людей. В моем положении, наверное, наоборот надо тянуться к человеческому участию. Но я больше не верю, что оно существует. Никому не верю. Обманывают все. Даже самые близкие. Даже самые—самые.
Я сижу на бревне над обрывом, смотря на бегущую воду, и думаю, что даже папа, мой любимый папочка, предал меня. Он обещал, что никогда меня не бросит, и всегда будет любить. А сам ушел. Ушел и оставил одну. У меня даже места нет, чтобы прийти на его могилу. Вернее, я просто не знаю, куда идти.
На реку спускаются сумерки, а мне хорошо. Сегодня нет ветра и мокрого снега. Даже солнышко пыталось выглянуть из—за мрачных туч.
Щеки касается теплое дыхание.
— Нашел меня, хороший? Нашел.
Глажу дворнягу по голове. Достаю сушки. Рой благодарит за угощение, ткнувшись прохладным носом в руку. Ложится рядом и дремлет. А я думаю, что завтра схожу в клуб и спрошу на счет работы. Бегать официанткой я сейчас не потяну, а вот убирать помещение вполне. Это тяжело, да, но хотя бы подгонять никто не будет. Какая разница мне, когда спать. Днем или ночью. И надо узнать про продажу дома. А еще записаться на прием к врачу. Потому что больше раскисать и жалеть себя я не буду. Сегодня надо попрощаться со старой Ксюшей, чтобы больше в подобное состояние не возвращаться.
Вздрагиваю всем телом, когда слышу за спиной:
— Так и подумал, что ты здесь. Еле нашел.
Вскакиваю и оборачиваюсь. Рой, встрепенувшись, ощеривается.
Сзади крутой спуск и вода.
Впереди… впереди, сунув руки в карманы джинсов, стоит Егор.
Он изменился. Похудел. Лицо видно плохо, но мне чудятся темные круги под глазами.
Невеста не кормит, и спать не даёт?
— Зачем ты здесь?
— За тобой приехал.
— Я вчера твоему другу сказала. Уходи, Егор. — Стараюсь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. Я обещала стать новой Ксюшей. Вот время и пришло.
— Я не уйду без тебя.
Егор делает шаг вперед, а я отступаю. Понимаю, что особо некуда, можно упасть. Но инстинкты срабатывают раньше, чем в мозгу загорается сигнал об опасности.
— Осторожно! — Он вскрикивает, хватая мой локоть, когда нога начинает скользить по песку. Я бы не упала. Там еще есть место, но в темноте плохо видно.
— Отпусти. — Поднимаю голову. — Зачем приехал? Чего хочешь? Вряд ли за поздравлением? Но на всякий случай я все равно поздравляю. Что ещё? Если ребенок волнует, не переживай. Вашей семье так хочется думать, что он не твой. Что ж, он не твой. Всё? Теперь уходи, Егор.