Невидимый

Вечернее солнце било прямо в окна, волосы детей золотились в его лучах. Эмма склонилась над Филипом и с наслаждением вдохнула. Светлые мягкие волосики защекотали нос.
— Мм, как от тебя вкусно пахнет, мой дорогой мальчик! — проговорила она и склонилась над другой головкой.
У Сары волосы были потемнее и погуще, почти как у нее самой. Такой же глубокий вдох. Такое же легкое щекотание в носу.
— Мм, — проговорила она снова, — и ты тоже замечательно пахнешь, моя сладкая! — Она поцеловала дочь в макушку. — Вы мои дорогие!
Эмма уселась вместе с детьми за столом посреди большой просторной кухни. Во всем доме ей больше всего нравилась эта комната. Они с Улле перестроили ее своими руками. Там, где они сейчас сидели, она готовила. Плитка на полу, красивый кафель над мойкой, плита с вытяжкой и большой стол. Ей нравилось тут готовить, одновременно любуясь садом. Здесь стоял также столик на четверых, подходивший как для завтрака на скорую руку, так и для коктейлей с друзьями перед ужином. Спустившись на две ступеньки вниз, можно было пройти в столовую с дубовым паркетным полом, мощными потолочными балками и массивным старинным обеденным столом. Благодаря окнам со всех сторон, ее цветы в горшках чувствовали себя здесь так же комфортно, как и она сама.
Дети сидели на высоких стульчиках, запивая булочки с корицей сладким какао. Это была компенсация за шампунь, попавший в глаза, и за холодную и горячую воду, которой мама попеременно обливала их во время недавнего купания.
Пока они ели, Эмма наблюдала за ними. Сара, ей семь, она только что закончила первый класс. Веселая, общая любимица, и в школе учится легко. Темные глаза и румяные щечки. «Пока у нее все хорошо, слава богу», — подумала Эмма и перевела взгляд на Филипа. Ему шесть. Светловолосый, светлокожий, голубые глаза и ямочки на щеках. Добрый, но шкодливый. Разница между детьми чуть больше года. Теперь она очень этому рада.
Поначалу было тяжело — по младенцу на каждой руке. Сара даже не начала ходить, когда родился Филип. Тогда Эмма еще училась на последнем курсе педагогического. Сейчас ей даже трудно представить, как она справлялась, с ребенком у груди и еще одним под сердцем. Но как-то выдержала, конечно же благодаря помощи и поддержке Улле. Он тоже учился на последнем курсе, изучал экономику. Они учились по очереди — пока один сидел с детьми, второй готовился к экзаменам. Туговато приходилось — напряженная учеба, дети, материальные проблемы. Тогда они снимали квартиру в Стокгольме. С невольной улыбкой она вспомнила, как шла в универсам, волоча за собой двойную коляску, чтобы купить на распродаже помятые и лопнувшие помидоры. Как они использовали марлю вместо одноразовых подгузников, чтобы сэкономить деньги и сократить количество отходов. По вечерам они сидели перед телевизором, Улле сворачивал подгузники, а она кормила грудью. Им приходилось вкалывать день и ночь. Но они любили и с радостью делили все пополам.
Тогда она думала, что они вместе до гробовой доски. Теперь ее уверенность поколебалась.
Сара сладко зевнула. Восемь часов, пора ложиться. Почистив с детьми зубы, почитав им на ночь сказку и поцеловав каждого в щечку, Эмма уселась в кресло в гостиной. Телевизор включать не хотелось. Посмотрела в окно: солнце стояло еще высоко. «Даже странно, как все меняется в зависимости от света, — подумала она. — Сейчас, когда сад залит солнцем, как-то странно загонять детей в постель. А в декабре и в четыре уже можно было бы укладываться».
Она налила себе кофе, забралась в кресло с ногами. Мысли снова улетели в прошлое.
Долгое время у них с Улле все было хорошо. Когда дети были маленькие, она старалась поддерживать традицию романтических ужинов по пятницам. Несмотря на детские крики и смену пеленок. Часто бывало, что на столе горели свечи, еда остывала на тарелках, один из них качал детей, а второй наскоро заглатывал еду. Но иногда все проходило гладко, и это были волшебные минуты.
Они старались сохранить нежность своих отношений, несмотря на заботы о детях. Многие их знакомые совершили эту ошибку, что зачастую и приводило к разводу. Им же по-прежнему было весело вместе, они много смеялись и шутили, во всяком случае в первые годы. Улле часто покупал цветы и говорил ей, какая она красивая. Никогда ни с кем она не чувствовала себя таким совершенством. Даже когда она прибавила тридцать килограммов в связи с рождением первого ребенка, он с восторгом смотрел на нее, обнаженную, и шептал:
 
— Дорогая, ты такая сексапильная!
Она верила ему. Когда они шли по улице, она чувствовала себя красавицей — пока не увидела отражение в витрине и не осознала, что втрое толще мужа…
Свою любовь они трепетно берегли, и Эмма долгое время чувствовала себя влюбленной. Но в последние два-три года что-то произошло. Она не могла точно сказать, когда именно, но с какого-то момента все пошло не так.
Все началось с постели. Секс стал казаться ей все более скучным. Все так предсказуемо. Улле делал все, что от него зависело, но она уже не испытывала прежнего желания. Они, как и раньше, занимались любовью, но это происходило все реже. И все чаще ей хотелось надеть ночную сорочку, взять книжку и читать, пока глаза сами не закроются. Внутри росло недовольство. Удастся ли когда-нибудь вернуть ту сексуальную гармонию, которая была у них когда-то? Эмма все больше в этом сомневалась.
Изменилось и кое-что еще. Теперь Улле мог работать как проклятый и вполне довольствовался этим. У него не было больше потребности придумывать что-нибудь интересное вместе с ней. Если они шли в гости или в кино, ей приходилось все придумывать самой. Улле вполне мог бы просто посидеть дома. Интервалы между букетами тюльпанов и комплиментами становились все длиннее. Какой контраст по сравнению с первыми годами их совместной жизни!
Она снова глянула в окно. Улле уехал на конференцию на материк. Его не будет три дня. Уже дважды звонил — с тревогой в голосе спрашивал, как она. Естественно, она ценила его заботу, но в данный момент предпочла бы, чтобы ее оставили в покое.
Мысли устремились к Юхану. Она не будет больше с ним встречаться. Это просто исключено. Дело и так зашло слишком далеко. Но какую бурю чувств он у нее вызвал! Она уже и забыла, как это бывает. В его объятиях ее охватило дикое желание. Каким-то непостижимым образом все это показалось настоящим и правильным. Словно она имела право все это испытывать. Словно ее тело для того и создано, чтобы пылать от страсти. Юхан заставил ее снова почувствовать себя живым, полноценным человеком.
Эта мысль отзывалась в ней болью.
  
Вторник, 19 июня
 
Запыхавшись, Кнутас вбежал в зал заседаний и коротко приветствовал коллег. Он опоздал на пятнадцать минут: в это утро он проспал. Его разбудил звонок Кильгорда. Плюхнувшись на стул, Кнутас чуть не опрокинул чашку кофе, стоявшую перед ним на столе.
— Что удалось узнать о Хагмане?
Напротив сидел Кильгорд с чашкой кофе и огромным бутербродом на крошечной тарелочке. Кнутас с изумлением воззрился на этот бутерброд и подумал, что коллега, похоже, разрезал буханку хлеба вдоль, а не поперек.
— Да не так уж и много, — ответил Кильгорд, откусив здоровенный кусок от своего бутерброда и громко отхлебнув кофе. — Он работал в гимназии Сэвескулан до весеннего семестра тысяча девятьсот восемьдесят третьего года включительно. Затем ушел по собственному желанию — по словам директора школы, который, кстати, все еще работает. Так что в этом смысле нам повезло, — добавил Кильгорд и откусил еще кусок бутерброда.
Все присутствующие с нетерпением ждали, когда же он дожует.
— Слухи о том, что у него был роман с ученицей, быстро распространились по всему острову, — видимо, Хагмана это угнетало. Как я уже сказал, он был женат и имел двоих детей. Он перешел работать в другую школу, и вся семья переехала в Грётлингбу, на юге Готланда, — добавил Кильгорд, забыв, что все собравшиеся, кроме него самого, уроженцы Готланда. — Он заглянул в свои бумаги. — Школа, куда он устроился, называется Эйяскулан и расположена возле Бургсвика. Хагман работал там, пока два года назад не вышел на пенсию.